— Ну, сами знаете, какой он, когда себя касается…
— Что с рукой?
— Ушиб. Не так чтобы… Но ведь вы его лечить налаживались…
— Что я собиралась делать, это я знаю…
— Послушайте, Надежда Игнатьевна, да не сразу кидайтесь судить. Следователь вчера к нам нагрянул. Под Макарыча копает. Будто утайка хлеба у него есть. Новое задание спустили, вот и стерегут каждый пуд.
— Ну?
— Положить его надо, Макарыча-то. Пройдет шум, тогда и можно выпустить. А то и на безрукость не посмотрят — закатают.
— Что-то не пойму я тебя, Алексей…
Долгушин грустно улыбнулся:
— Да что тут понимать? Спасать надо человека. А об законе вы не сомневайтесь. Закона он не задел. Свое мы свезли, аж в полтора раза больше. Девять центнеров, сознался, оставил для детского фонда. Так вот к этому цепляются.
— Да… — у Нади опустились руки. Вот оно как получается! А Дрожжина, Домна Кондратьевна, всегда обещала быть рядом. Как же так? — Надо в райком ехать. К Дрожжиной.
— Послезавтра бюро райкома. Красную книжечку грозятся у Макарыча отобрать. Прокурор злой на него. Много, говорит, беззаконий за ним накопилось. Спасать надо. Возьмите на лечение. А там будь что будет. Логунов из «Лесной нови» уже загремел. В одну ночь с председателей скинули, в район увезли. Где уж он там проживает, в каталажке или еще где, только домой не вернулся. Райпрокурор, говорят, всю власть в свои руки взял.
Надя подошла к саням, Бобришин зашевелился, попытался подняться.
— Если трудно, то лежите. Ну, что рука?
Откуда-то из-под воротника раздалось обидчивое:
— Да ерунда все, Надежда Игнатьевна… Так, чуть покорябало.
— Тогда вставайте, я здесь посмотрю, а завтра сделаем снимок.
— Никаких снимков не надо… Царапина, — ответил Бобришин и пригрозил: — Ну, я этим хлюстам надаю. Размотай, Алексей!
Надя удивилась:
— Связан? Да вы что?
— Буйствовал. Закатали в полог.
— Дмитрий, помоги раскатать!
Освобожденный от пут, Бобришин с удовольствием размялся, попрыгал, попросил у Кедрова закурить. Затянулся жадно раз-другой, бросил папиросу в снег. Она мелькнула красной искрой, погасла.
— Алексей, захватим с собой милиционера. Хулиганам, и тебе в том числе, придется впаять. Да что это такое, я вас спрашиваю?
— Не хорохорься, Кирилл Макарович! — строго остановил Долгушин. — Сам загремишь, если не послушаешься. А обиды свои имей только против меня…
Дмитрий подошел к Наде, тихо посоветовал отправить председателя в больницу, а завтра утром решить. «Сбежит он», — так же тихо ответила жена и погоревала, что ей и самой не хочется вмешиваться в эту историю. «Положи, а там посмотришь», — настойчиво сказал Дмитрий.
— Поехали, — распорядилась Надя, первой села в сани и крикнула мужу: — Не жди!
В больнице она осмотрела ушиб. Кровоподтек был огромный. Если бы Бобришин упал на здоровую руку, мог бы сломать. Ложный сустав спас кости. Она решила отправить Бобришина в Новоград, в госпиталь. Написала письмо полковнику Вишнякову и об ушибе, и о своей недоделке в сорок первом году, и об единственной возможности чем-то помочь сейчас Бобришину. Просила разрешить ей самой вернуть должок.
Через педелю была назначена операция. По чертежам Нади Андрей изготовил в мастерской депо специальную шину из нержавейки.
За день до операции доктор Сурнина получила телефонограмму: ее вызывали на бюро райкома. Она позвонила Дрожжиной и объяснила, что должна поехать в госпиталь в Новоград, чтобы сделать Бобришину операцию.
— Потом съездишь, — сухо ответила секретарь райкома.
С Дрожжиной она встретилась еще до заседания бюро. Домна Кондратьевна шла по коридору, увидела ее, остановила. Она была все в том же синем бостоновом костюме, походка у нее твердая, ступала резко, на каблук. Голова чуть-чуть наклонена вперед, как бы подчеркивая одновременно и решительность и усталость.
Подала Наде руку, пожала крепко. Спросила:
— Не трусишь?
— Нет, — сказала Надя, — не трушу. Просто я не знаю, о чем пойдет речь. О подготовке к зиме, так вроде она скоро за половину перевалит.
— Узнаешь, — сказала, будто пригрозила, секретарь. — Заходи.
Они вошли в кабинет секретаря с тремя окнами по одну сторону. Садясь за свой стол, Дрожжина спросила:
— Не твой это брат шумит на железных дорогах?
— Мой. Старший…
— Порода! Сурнины! Да! — И, склонившись над столом и снизу пытливо глядя в лице Наде, спросила: — Поженились? Ну и молодец. Только вот что… — Замкнулась, замолчала. — Расписались бы…
— Уже дошло? Ох-хо! Кто тот заботливый?
— Тебе не все равно?
— Все равно. Да времени всегда в обрез… И знаете, еще… Не решусь сменить фамилию…
Дрожжина задумчиво посмотрела на нее.
— Вот это убедительнее. Было такое со мной… — Помолчала. — А у Бобришина и на самом деле плохо?
— Вы мне не верите?
— Верю. Но ответь на вопрос.
— Да, сильное смещение костных обломков из-за падения. И я должна сделать ему руку, чтобы она помогала, а не мешала ему. Я могу спросить?
— Да!
— О какой утайке хлеба Бобришиным говорят?
— Слышала?
