— А я тебя караулил, — сообщил он тихо, как великую тайну. — Поставил верстак, чтобы видеть поляну. Но уследить, когда ты переходила из корпуса в корпус, не мог, и только Серый выдавал, где ты.
— Да, — сказала она задумчиво и, будто очнувшись, спросила: — Есть хочешь? А то пойдем, я тебя покормлю. У меня целый бидон свежего молока. А хочешь, я собью тебе мороженые сливки? Это очень вкусно.
— Хочу. Именно мороженых сливок. И чувствовать губами, какие они пышные и мягкие, будто речная пена. — Он нагнулся к ней и стал забирать губами ее щеку.
Надя отошла к окну, еще не застекленному, постояла, задумавшись. В своем сером пальто с блестящим, угольно-черным котиковым воротником, в легкой белой шали, чуть простившей ее, она была для него по-новому прекрасна, и сердце его тревожно и радостно сжалось от любви к ней. Она обернулась.
— А правда, странно? — спросила она удивленно.
— Что странно? — удивился и он в свою очередь.
— Сколько дней мы живем вместе?
— Вместе? Еще ни одного!
Она засмеялась, почувствовав вдруг так нужное ей облегчение.
— А я хочу — вместе. Но, знаешь, боюсь этого дома. Он крепок и велик, как тюрьма.
— Не бойся. Это будет самый веселый и добрый дом. В нем зазвучат птичьи голоса, а может быть, и детские…
Надя притихла. Она еще не думала о своих детях, разве что совсем недавно, когда волновалась за Витю Усова. А Митя вот думает. Почему-то в отношении к мужу у нее с самого начала не сложилось настоящей серьезности, считала его моложе себя, хотя он был старше, не принимала всерьез его занятие птицами, не представляла и представить не могла, что он способен влюбиться в другую или какая-то дуреха, вроде Манефы, вдруг влюбится в него. Он, казалось ей, воспринимал мир так непосредственно и просто, что это невольно упрощало те сложности, которые каждый день окружали ее, а горечи и беды вдруг уменьшались в своих размерах. Выходило так, что, когда они оказались вместе, жить ей стало вроде бы легче, проще.
— Что ты делаешь? — Она подошла, провела ладонью по гладкой белой доске, пахнущей сухой горечью.
— Это — наличники. Взгляни: вологодский вариант, пышный такой. Дом будет глядеться как женщина в кружевах. Это мне показал дядя Никифор. — Она склонилась над доской, на которую был нанесен орнамент. — Это здешний, вятский. — Он взял новую доску. — Скромнее. Меньше узоров, шире поля. Наличники выигрывают белизной. Мне нарисовал его Алеша Долгушин.
Надя некоторое время разглядывала расписанные карандашом доски, оказала:
— Мне нравятся вот эти, вятские. — Взяла карандаш и резко провела черту, как бы откалывая одну треть доски, и, увидев, как поскучнело лицо мужа, спросила: — Перед кем нам тут выхваляться, дорогой Дмитрий?
— Посмотрим. — Он взял линейку и отчеркнул то, что нужно было сколоть. Топором сделал насечки, сколол, везде оставив черту, доску упер в державку, осторожно снял рубанком оставшееся. — Вот так? И край ровный! Да, это пожалуй, будет построже. Нравится?
— Теперь лучше. Но все равно я не люблю наличники и дом тоже. И эти дубы…
— Тогда пойдем к тебе пить молоко. А завтра, рано утром, я отправлюсь в лес и добуду зайца. А потом пойдем в сельсовет. Знаешь, зачем? Мы — распишемся. Нет возражений? Принимается. Мне останется нашпиговать зайца и затушить в русской печи.
Она стала спускаться по ступенькам крыльца. Серый поднялся ей навстречу, вильнул хвостом, как бы одобряя ее веселое настроение. Кедров, упрятав инструменты под верстак, стал спускаться вслед за ней. Надя обернулась к нему.
— Ты лишаешь меня воли, — серьезно укорила она его. — У меня огромный провал на работе. Хотела подумать вместе с тобой. И вот что из этого вышло…
— А что же? Всего-навсего ты даешь голове отдых.
Они шли, болтая и не замечая собаки. А Серый между тем ждал, когда хозяйка Дян позовет его, скажет слово, от которого ему тепло и в стужу. И тяжелая ревность к мужчине незаметно овладевала сердцем собаки.
От стука в окно «малая горница»: жилье Кедрова, ограда да и большой дом Виссарионовны — все запело натянутым на морозе деревом. Надя, ночевавшая у мужа, вскочила с постели, накинула на плечи халат. В лунном зеленом свете за окном маячила странно согбенная фигура, у ворот взвизгивал снег под копытами беспокойной лошади, скрипели на санях завертки. Что же, в больнице некому выехать на вызов? Вот избаловала работников… Просила лишь в крайнем случае приезжать к ней, сюда, лишь в самом крайнем. Но, может быть, это крайний? Она быстро оделась, сунула ноги в теплые, от печки, валенки. Кедров тоже был уже в куртке, сапогах, тискал в руках шапку.
— Проводи через ограду, — попросила она мужа, и, отворив дверь, позвала собаку. Стук когтей пролетел по намерзшим половицам сенок.
У крыльца, горбясь, ждал человек. Звонко скрипнули костыли.
— Алексей, ты? — Надя узнала Долгушина. — С Дарьей что?
В санях сидел кто-то, закутанный в тулуп.
— С Дарьей порядок. Отойдем в сторонку, Надежда Игнатьевна.
— Кто в санях?
— Кирилл Макарович. Вчера упал с коня. Верхи в лес ездил, лес заготовляем для построек. Ну вот, руку и повредил. Ложную руку.
— Так что же?
