— Ох, не будем, тетушка, препираться. Раздеться-то разрешишь?
— Раздевайся.
Манефа сбросила на стул пальто.
— Повесь, — попросила тетушка.
— Да ладно, я скоро… Только скажи мне: могу я уехать из Теплых Двориков куда глаза глядят?
Юлия Серафимовна, что-то переставлявшая в буфете, поглядела на девушку через плечо.
— По какой нужде?
— Нужде… Ну, скажем, к мужу.
— Можешь. — Тетушка отвернулась и продолжала переставлять что-то. Она любила переставлять. В конце концов все у нее оставалось на своих местах, но переставлять она любила. Опять взглянула через плечо. — Грузин тот, что ли?
— Гру-у-зин! Видала таких! У меня теперь серьезный человек. Ну, старше, так что? Женатый — и пусть!
— Женатый? Манефа!
— Считайте, что там нет семьи. По его отдельным словам поняла, и любви там нет. Не живут — страдают. А человек он хороший, добрый… Еду сегодня в Новоград. На свидание. Только вы не оговорились, что я могу отсюда драпануть на все четыре стороны? У меня все внутри задрожало и остановиться не может.
— К мужу легко отпустят. Да и так, поди, можно, сроки-то наши к концу подходят. По весне мы уж вольные птахи.
— Как же так?
— Да так было определено.
— Почему ты до сих пор не говорила мне?
— Сама не звала. В район съездила, выведала.
— А почему мы здесь живем?
— Нам определили этот район, а Теплые Дворики я уже сама выбрала. После печорской тайги и стужи здесь был рай. Или не помнишь?
Манефа задумалась. Сказала:
— Помню… Я все время чихала. До слез было больно… А почему мы были там, ты знаешь или не знаешь?
Тетушка перестала переставлять в буфете, тонкая шея ее согнулась.
— Отец и мама там у тебя остались. Совсем остались. А почему оказались там, убей, до сих пор не знаю. Отец был священнослужителем.
Обе женщины долго молчали. Заговорила Манефа:
— Я все хочу знать, вы мне настоящая тетушка? Только по правде.
— Да, настоящая. Сестра твоей мамы.
— Мама… Помню… такая молодая… Смеялась… Вы другая… Не вспоминала я маму, о жизни не думала. Жила, как трава. А вот теперь стала думать. Хочется узнать, почему человек так живет, а не иначе, делает это, а не другое. И почему разные люди вырастают из одинакового глупыша, и почему я такая, а не другая?.. — Она взялась за пальто. — А на свидание я поеду. Сегодня. Ночью. Утром увижу его. Ты знаешь, какой он? О! И я с сердцем открытым к нему поеду.
— Не лезь, Манефа, не трожь семью!
— Вы мне ковер под ноги бросили сегодня, тетушка… Я шагать по нему буду… Учиться пойду. Доктором стану. Семья у меня будет. Дети. Понимаешь, тетушка, как это интересно: ждать, что из глупыша получится, а?
— Да сама ты глупыш… Ну что тебе надо? Денег, поди?
Манефа пытливо посмотрела на тетушку: нет, не смеется, серьезно предлагает…
— Пироги я утром испекла, расстегаи. У Виссарионовны печка хорошо печет. Мяса отварила. Нежирное, но с сальцем. Холодное, как раз ему в дорогу. Винца бы какого, а так все есть…
Фантазия встретиться с Андреем зародилась у Манефы недавно. Летние вечера на берегу, уха, песни да костер запомнились. Андрей вроде что-то пристудил в ее сердце. Именно пристудил, а не обжег, а боль та же, что и при ожоге. Потом, уже зимой, говорили, приезжал он в Теплые Дворики, спрашивал ее, а она, как на грех, уехала с акушеркой Марией Мокеевной принимать роды. Сколько допытывалась у Нади, зачем братик приезжал, не допыталась.
Тетушка подала граненую, аптечной формы бутылку о притертой стеклянной пробкой. Манефа, понюхав, сунула в карман.
Дома она собрала все в сумку. Пироги с грибами и с моченой брусникой пахли свежим, будто только с жару, печевом. От запаха холодного мяса под языком копилась слюна. Одетая, она сидела у стола в непонятной нерешительности. Вот сейчас она пойдет на станцию. Сядет в вагон — поезд стоит мало, успеть бы купить билет. Удастся место, подремлет до Новограда. Потом она узнает расписание работы бригады машиниста Андрея Сурнина. Потом…
Никак не могла представить, как она встретит его, что скажет ему и что ответит он. Фантазии у нее на это не хватало.
В вагоне нашлось место, и Манефа, все еще волнуясь, уселась, расстегнув пальто и поставив на колени сумку, оберегая ее от толчков. «Не помять бы…» В теплом вагоне укачивало, и Манефа забылась в дремотном полусне. Напряжение в сердце ослабло, ей стало легко и радостно, будто она в первый раз идет в школу.
Кода она очнулась — поезд на остановке резко затормозил, — не поверила глазам: напротив нее сидела Надя. Прижимая к грузи свой неизменный саквояж, усталая, осунувшаяся, она отрешенно, будто не узнавая, глядела на Манефу.
— Какая станция? — неизвестно зачем спросила Манефа.
— Великорецк.
— Ты не в ту сторону села, — неожиданно пошутила Манефа.
— В Новоград. А ты? Что случилось? Зачем?
— Разве я не пригожусь при операции? Ты ведь едешь оперировать Бобришина… А если не пригожусь, посмотрю «Клятву» и уеду. Говорят, интересное кино. Мы когда еще дождемся.
— Нет, в госпитале ты не пригодишься. Погуляй. Кино посмотри. Переночуешь у нас, если что. — Надя подумала. — Пожалуй, я тебе дам адрес Симы. Там тебе будет лучше.
