— Нет еще, — призналась Надя, присаживаясь. — Хорошие слова, Кирилл Макарович, приятны. Согласна. — И практично добавила: — Вместе бы нам с ними теперь подумать знаете над чем? Как вам, инвалидам, лучше помочь. Научные, врачебные усилия объединить. Уступили бы нам больничного оборудования, лекарств. И мы помогли бы им. Опыта нам не занимать, поделились бы. И для вас, для всех, — она оглядела палату. (Тут лежали послеоперационные больные с тяжелыми подвесками натяжения, со сложными гипсовыми повязками на руках, метко прозванными в годы войны «самолетами». Снова раны, скальпель, кровь, гной. Вернее, не снова, а пока все это еще не останавливалось, не прерывалось.) Добавила: — Скорее бы кончились ваши муки, если бы общими усилиями…
Бобришин покачал стриженой головой. «А усы-то его за одно лето и ползимы поседели», — успела она подумать, как он заговорил:
— Милая вы доктор, да ведь для нас, калек, война никогда не кончится, до прихода ее самой, смерти… Да и не вы только посильны дать нам забытье. Людей накормить, одеть, дать крышу над головой. Человек с войны шибко скучает по доброте. Пока он действует по инерции, с утра до ночи вкалывает с военной ожесточенностью. А когда та пружина у него раскрутится, какая потом должна его силу дальше двигать? Скажем, у Гришки Сунцова, знаете тракториста? У него «военный завод» в душе закончился в тот час, когда он узнал, что прежние надежды разбиты. Вот и зачах человек, потому что у него другой пружины еще не было.
— Гришу я знаю, — сказала Надя. — Я его лечила. Недавно была в МТС. Он работает старательно. — И спросила: — А вы еще сердитесь?
— Сердился. Шибко сильно. — Кирилл Макарович стал собирать с кровати книжки и брошюры. — Это надо же: связать, привезти. Правда, за щекой у меня чуть-чуть было — сестренку замуж в тот день выдавал. А теперь, думаю, истолок бы меня Вохминцев так, что на посыпку лошадям уже не пригодился бы. Говорят, Логунова сняли, не было наличности хлеба новое задание покрыть. Ушаков со строгачом. А мне, как подумаю, не время теперь от дела отставать. — Он помолчал, отыскивая глазами что-то на тумбочке. Взял в руки газету. — Вот постановление ЦК партии. Больше сеять зерновых, поднять урожай. Верно! А у меня тут вокруг старые книжечки о северном шелке, то есть о льне. За бобришинским льном раньше Европа гонялась. Семена у купца Бобришина были свои, пишут, из горстки вывел сорт. Длинное волокно. Полеглостью не страдал. Масло ароматное, в Москве и Питере по запаху за версту узнавали. А где оно сейчас? Хоть бы два семечка найти. Из двух семечек поля бы развел. Мы с Дрожжиной задумали экономику колхоза под местную свою природу приспособить. Картофель восстановить, были же у нас северные сорта: стебель, что крапива, от заморозков не сгорал. И пшеничка была своя, короткая, крепкая, соломистая. Росла споро, созревала скоро. А нам завезут кубанской пшенички, вот и сеем. Бедняжка, еще в амбаре подмерзнет… — Помолчал. — Электростанцию наметили строить, чуть повыше Вороньей мельницы. Без энергии, при слабости МТС нам никак нельзя. Мало на гектар земли лошадиных сил. Не поднимемся.
— У нашей мельницы песенка все равно спета?
— Спета, по правде сказать. Но не бойтесь, энергии хватит на всю округу. Так что, нельзя мне дело оставлять. — И спросил озабоченно: — Вернусь, а вдруг?..
«Не пойму Дрожжину, — подумала Надя озадаченно. — Боится — снимут. Но что стоит должность в сравнении с принципами?» И сказала:
— Не бойтесь, ничего не бойтесь. С месяц пролежите…
— Да вы что? Месяц! Да мне…
— Успокойтесь, Кирилл Макарович. Забыл, каким был тогда, под Москвой?.. Молодец был. Утром операция… Душой готовьтесь.
Надю принял секретарь обкома партии Топоров, подвижный и общительный мужчина чуть ниже среднего роста в темно-синем диагоналевом полувоенном костюме и сапогах. Сунув руки под ремень на животе, он энергично вышел из-за стола, усадил посетительницу в кресло, сам стал передвигаться по кабинету, то засовывая под ремень руки, то выпрастывая их. Он огорошил Надю сообщением о болезни доктора Цепкова и, не обратив внимания на то состояние, какое вызвало у женщины это известие, стал расспрашивать о больнице, о ее нуждах и достижениях, но Надя не могла держать себя в руках и отвечала невпопад. Все же овладев собой, объяснила цель своего прихода. Совершилась несправедливость. Председателей колхозов за то, что они выделили детский фонд, строго наказали, а может, и под суд отдадут. Топоров, оказывается, знал эту историю. И когда ему о ней напомнили, построжал лицом, сказал сухо:
— У нас пока нет хлеба для различных фондов. Вы это сами знаете, товарищ Сурнина.
Надя встала, к ней вдруг вернулась обычная ее уверенность в своих поступках, неломкое упрямство.
— У вас есть дети? Вы еще молодой мужчина…
— А как же! — вдруг обрадовался Топоров смене темы их разговора. — Один ныне кончает среднюю школу. Второй барахтается еще в начальной.
— Они у вас болели дистрофией? Голодали?
Топоров сел за стол, долго крутил в руках тонко отточенный карандаш. Потом сказал глухо:
— Вы могли бы меня не спрашивать об этом?
