— Гренадер, — сказал Кедров. — Она еще и так называется. Ну а другие?
— Пухляк, — сказал Ваня.
— Болотная, значит. Это маленькая синичка. У нее черная головка, бурая спина и чисто-белый низ оперения. Посмотрите. Эту синицу относят к группе гаичек. Синицы в любое время года питаются насекомыми, их личинками и яйцами. Каждая ежедневно съедает столько, сколько весит сама.
Вдруг среди деревьев раздался громкий тревожный крик. Пестрый дятел, кочующий по лесу вместе с этими крохотными птичками, залетел в стаю, увидел опасность и подал сигнал. Ельник мигом опустел. Затихло теньканье и зиканье, и только далеко в лесу все еще слышался громкий крик дятла.
Отряд почти дошел до озера, как в мелколесье, где рядом с ольхой соседствовали береза и ель, заметили двух клестов-еловиков. На этот раз Кедров на самом деле проглядел птиц. Он думал о Наде и отвлекся. Три дня ее нет дома, и он не знал, когда она вернется. Ваня попросил бинокль и скоро на большой ели, густо усыпанной шишками, увидел гнездо и птицу, сидящую на его краю.
— Смотрите, птица на гнезде. Что это такое?
Учитель взял бинокль.
— Клесты! Да, гнездо. Молодец, Ваня. Кто доберется?
Гнездо было свито на крупном суку, в пяти метрах от земли. Оно походило на опрокинутую папаху.
— Я! — отозвался Сережа Мячин.
Скоро он ловко взобрался на дерево, заглянул в гнездо.
— Яйца! — закричал он сверху. — Четыре. Белые, конопатые. Достать?
— Пусть все посмотрят.
Все, кто мог, быстро взбирались на ель, осматривали невиданное до сих пор чудо зимнего гнездования. Последним поднялся учитель. Лез он осторожно, но умело и ни разу не оступился. Ребята зорко следили за ним и ойкали, когда его нога не сразу нащупывала очередную ступеньку, кричали: «Выше, выше!» Он спустился с пустыми руками, а хотелось взять уже чуть насиженное яйцо. Но пусть ребята не учатся разорять гнезда.
— Отойдемте, птица успокоится и сядет на гнездо, — попросил он ребят.
Когда отряд порядочно отошел от примечательной елки, Кедров остановился.
— А теперь подумаем, почему клесты выводят птенцов зимой. В стужу. В метели. И как птенцы выживают, не гибнут. На очередном занятии кружка каждый доложит о своем мнении.
На поле они расстались. Ребята толпились кучкой, громко спорили. Кедров помахал им рукой и направился к больнице. Еще утром печники закончили работу в доме. Вася-Казак должен был растопить печь и легонько ее прогреть.
«Только бы не перекалил, — подумал Кедров, перебираясь через железную дорогу. Впереди бежал Серый. — Собака еще слепа в лесу. Надо бы поднатаскать малость. Пригодится пес. И вроде бы привык ко мне».
Надя и Маша Каменщикова приехали в Теплые Дворики поздней ночью. Было морозно и светло от луны. В лесу между станцией и больницей то и дело трещали деревья, будто кто из автомата стрелял одиночными. Они шли, тихо разговаривая. И вдруг Надя остановилась: впереди меж стволами деревьев горел свет. Она никак не могла смотреть на него равнодушно. Электричество!
— Погляди, у нас в больнице горит электрический свет. Как в городе, — сказала она Маше.
— Электрический свет? У вас его не было?
— Не было, и рентгена не было. Представляешь, Маша? Нет, ты этого не представляешь.
Но Маша не представляла другого: как больница могла обходиться без рентгена? Какая может быть диагностика?
Они зашли к Зое Петровне — надо куда-то хотя бы временно устроить Машу. Надя спросила, не был ли Дмитрий.
— Был, как же. Волнуется. У себя он, впервые топит печь.
Только сейчас Надя обратила внимание, что ее не встречал Серый. Могла же догадаться, что он там… С Дмитрием. Странное чувство, что она соскучилась по мужу и хочет его видеть, кажется, впервые заставило ее торопиться.
— Зоя, ты приюти Машу, — попросила она и ушла.
В большой комнате уже был вымыт пол. Пахло сохнущей глиной. Серый выскочил откуда-то из-под печи, бросился к ней под ноги, потом стащил одну за другой варежки и лизнул ей руки. Она успела лишь подумать, что этому его научил Дмитрий, как увидела его самого, вышедшего из-за кухонной заборки. Он был в куртке, без шапки. Лицо его, оглаженное морозными ветрами, было красным, точно от загара.
— Здравствуй! — сказала она с волнением и протянула ему обе руки, влажные от прикосновения собаки.
— Здравствуй! — ответил он, беря ее руки в свои. — У нас топится печь. Ужасно здорово, что ты вернулась сегодня. Я было окончательно затосковал. Сейчас закрою вьюшки, и мы пойдем к Зое.
— К Зое? — спросила она недоуменно, как будто только что вернулась к действительности. — Нет, не пойдем больше туда. Там новый врач Маша Каменщикова. А мы ночуем здесь. Полные сени стружек. У тебя есть куртка, у меня — пальто…
— Принимаю! Пригодится и моя плащ-палатка. Но ты хочешь есть? Сейчас я что-нибудь придумаю. В сенках когда-то припрятал двух дроздов-рябинников.
— А у меня хлеб есть и колбаса. Устроим пир, который в прошлый раз не состоялся. И завтра сходим в сельсовет. А то уж до райкома дошла молва…
— Сходим, — обрадованно согласился он. — Обязательно. А что с Бобришиным? Ты больше не поедешь в Новоград?
