Мне ни капельки не жалко своих жертв, потому что они необходимы в моей игре. Так сказать, расходный материал, который нужен именно для этого и ни на что иное больше не годится. Но сейчас я почему-то подумал: не слишком ли мелких и ничтожных соперников я всё время выбирал для этой игры? Даже полиция – те же самые мелкие людишки, приземлённые и мыслящие стереотипами, как все вокруг, не более того. Форма и пистолет на боку, увы, не подняли их над серой людской массой, чтобы стать личностями. Ну да, я изначально хотел и потом с готовностью разворошил спокойный муравейник их размеренной жизни, и они забегали, засуетились. Но даже страх, который наверняка уже поселился в их душах, – вовсе не тот страх, смешанный с гневом, которого я ожидал от них. Не меня эти полицейские боятся, по большому счёту, а своего начальства, которое вполне может лишить их за нерадивость такой удобной и сытой кормушки! Ясно же – какие люди, такие у них и наказания друг для друга… Проберись я в их контору и начни затягивать свой капроновый шнур на толстых шеях – в глазах их будет только тупое смирение и покорность перед ситуацией. Как у коров на бойне. И никто из них не придёт на помощь друг другу…
Получил ли я удовлетворение от того, что сделал? Едва ли.
Мне не хочется рабской покорности, а хочется борьбы с настоящим соперником – изобретательным и злым, которому не нужно ни денег, ни благодарности от начальства за победу надо мной. Хочется борьбы с таким соперником, который поймёт, что меня нужно ломать не столько физически, сколько морально, и лишь тогда я преклоню голову и признаю его превосходство. Лишь это станет настоящей победой, ведь я не сдамся даже тогда, когда буду лежать у его ног с переломанным хребтом, и на губах моих застынет пенная, густеющая кровь. Я давно уже перешагнул это… Но такая победа надо мной будет ещё очень нескоро. А может, и никогда её не будет. Вряд ли они способны на неё.
Эту науку я постиг ещё ребёнком, когда лежал, вжимаясь лицом в траву, и надо мной стоял белый пудель Арти. Только сейчас я это понял. Когда его оттащили, первое время мне было очень обидно и горько, но уже совсем не страшно. И ещё мне было немного сладко от того, что я, наконец, достиг самой глубины страха, и всё, что будет происходить со мной дальше, станет напоминать лестницу, по которой я начну подниматься всё выше и выше. Мой страх останется там, в траве, в которую я вжимался лицом, и никакой Арти никогда больше не будет мне дышать в ухо… Потом же, когда кошмарные детские сны стали сниться мне реже, я вдруг понял простую истину: победил-то как раз не этот простодушный пуделёк Арти, а я! Потому что смог выдержать свой страх и не просить ни у кого пощады… Да и может ли тебя пощадить собака?
Сколько помню себя, столько я искал достойного соперника. Больше всего это напоминало погоню за собственной тенью. Соперника извне я так и не нашёл, зато неожиданно обнаружил его в самом себе. Вернее, создал его своими руками.
Я всегда был, оказывается, двуликим и разным, как тот же самый легендарный мифический Янус. Да и как в нашем мире сегодня не быть двуликим? Как можно быть хорошим, если ты до конца не понял, что такое быть плохим? Если ты не коснулся дна, как узнать, что для выживания необходимо вынырнуть наверх? Не привыкать к размеренному и спокойному существованию на дне, а выныривать. И не стесняться идти по головам, по трупам, по собственному самолюбию…
Мало кого я помню из прошлого, но эти два человека то и дело приходят откуда-то из глубин моей порушенной и запылённой, как развалины старого дома, памяти. И даже не просто приходят – они всё время со мной и маячат перед глазами, почти не исчезая. Tabula rasa ещё не до конца поглотила и вычистила мой разум, и он всё ещё способен раскапывать во мне что-то живое.
N – не в счёт, потому что появился намного позже. Я до сих пор в точности не уверен, существует ли он по-настоящему, а эти два человека – да, существуют. То, что они существовали и когда-то раньше, в какой-то иной моей жизни, это точно, а вот существуют ли сейчас в реальности, а не в воображении – об этом я спрашиваю себя каждый день. Иногда отвечаю, а иногда не знаю, что ответить.
Первый человек – моя мама, а второй – женщина, которую я когда-то в незапамятные времена любил. При этом воспоминания о маме и этой женщине ещё более обрывочны, чем всё остальное, что изредка вспоминается. Не помню ни имён, ни лиц – да это сегодня и не важно, потому что я и сам уже, наверное, какой-то невзаправдашний, выдуманный. Или выдумавший себя. А они…
