Ничего не помню о маме. Помню лишь, что она была всегда бескомпромиссной и даже жестокой. Наверное, и я был не всегда хорошим и послушным ребёнком, потому что частенько заслуживал наказания, но даже сегодня не понимаю, отчего мои тогдашние невинные детские шалости каждый раз вызывали такое бурное негодование у неё. Мама не была бойцом и не могла ответить миру за причинённые ей оскорбления и обиды, но в её власти был я, и она на мне отыгрывалась… Воспоминания о несправедливых наказаниях остались во мне до сих пор. Они словно переходили из поколения в поколение и достались ей от дедов, неизвестно чем нагрешивших, мне – от неё, а я, в свою очередь, должен буду их, наверное, кому-то передать, только… кому? Моим будущим детям, о которых я никогда ещё не задумывался?
Любила ли она меня? Наверное, по-своему любила, но эта любовь была скупой и эгоистичной. И одновременно – безумной до самопожертвования. Хотя именно такой настоящая любовь, наверное, только и бывает… Я это понял позже, когда стал старше. Но тогда я просто страдал от невозможности вырваться из этого заколдованного круга. Сначала тайком плакал – притом больше всего на свете мне не хотелось, чтобы она об этом узнала! Не хотел, чтобы мама почувствовала, как я слаб и близок к поражению. А ведь я сто раз был на грани того, чтобы признаться в этом. Тогда бы она пожалела меня и утешила, но я… но я каждый раз только плотнее и плотнее вжимался лицом в свою очередную траву…
А потом я как-то сразу перестал плакать тайком от неё и замкнулся в себе. Если плачем делу не поможешь, то нужно давать отпор. Чтобы твой главный противник – а им стала моя мама, которую я ни на мгновение не переставал любить! – тоже заплакал. И это стало бы моей первой победой. Предвестником моих будущих побед.
Стало бы – но не стало.
В тот момент я понял, каким следует быть отныне. И я стал уступчивым, вежливым и послушным, однако воздвиг вокруг себя непреодолимую бетонную стену. Никто больше не мог проникнуть сквозь неё ко мне и узнать, о чём я думаю, чем живу, к чему стремлюсь.
Мама это заметила сразу и потом не раз приговаривала:
– Ты здорово изменился, Арти, и стал каким-то чужим …
Стоп! Арти – этим именем она впервые назвала меня тогда, в детстве. Неужели ошиблась или оговорилась? Вряд ли это было моё настоящее имя, скорее она придумала такое прозвище. Но где она его взяла? Неужели из того полузабытого давнего происшествия с белым пуделем? Этого я вспомнить не мог, как ни старался.
– Я прежний, мама, – отвечал я и отводил глаза, чтобы она не увидела в них, как я рад этой первой своей крохотной победе. Победе над кем? Вероятней всего, даже не над мамой – над собой. Я столько мечтал об этой победе, и вот она, наконец, произошла.
Я превратился в Арти. Но… кто же такой Арти? Я или этот парковый пёс?
Почему опять ничего не могу вспомнить?..
С моей любимой женщиной и того хуже. Она вообще для меня была каким-то постоянно меняющимся миражом – в какие-то моменты мы находились рядом, были близки и даже дышали одинаково, а в какие-то моменты, когда я не мог без неё и задыхался от обжигающего одиночества, её не было. Как я ни пытался разогнать мрак, всё гуще охватывавший меня, ничего не получалось. Мрак становился только плотней и беспросветней, а её всё не было…
Я не помню ни её лица, ни имени, помню лишь невесомый и растрёпанный клубок счастья и света, который она дарила каждый раз, когда мы были вместе. Не было этому воображаемому клубку ни вещественного, ни словесного воплощения – лишь какое-то невероятное ощущение тепла и радости.
Мне не хотелось ничего, когда мы находились вместе. Хотелось только быть с ней. И ещё чтобы этот клубок всё глубже проникал в меня, разливая по телу сладкую дрожь, и выдавливал из висков привычную ноющую боль. Это случалось редко, однако лишь в эти моменты я был по-настоящему счастлив и спокоен…
Наши встречи никогда ничем не заканчивались, а только становились реже и реже. Я даже не знаю, почему так происходило. Что произойдёт со мной, когда они закончатся совсем? А ведь это – я кожей чувствовал! – не за горами…
Она не называла меня Арти, хотя и знала, что это странное прозвище дала мне мама.
Как же она всё-таки меня называла? Не помню… Хотя сегодня это уже не важно.
