Глядя на ее еще красивое смуглое лицо — лицо восточной красавицы (таких обычно изображают на обложках арабских сказок: тонкий стан, правильные черты лица, густые волосы, чуть раскосые глаза), Громов вспомнил, что когда-то Леонид рассказывал ему о вспыхнувшей симпатии между дядей и домработницей, все еще сохранившей красоту, которая вспыхнула так сильно, что Вадим Сергеевич собрался жениться.
Но дети встали плотной Берлинской стеной, напомнив Гуле о ее месте в этом доме, и домработница однажды сама намекнула хозяину, что негоже кухарке садиться за стол с господами — плохая примета. Тогда Виталий отчитал брата. От Гули веяло уютом, спокойствием — тем, что обожает любой домашний мужчина. Дети лишили отца покоя и крепкого плеча, оставив в одиночестве, а потом один из них ушел навеки.
— Да подождите, Гуля, скоро от ваших блюд ничего не останется. — Детектив взял в руки вилку и нож и принялся бойко ими орудовать.
Вадим Сергеевич ни к чему не притронулся, коротко бросив:
— Как вижу еду — так поминки вспоминаю. Гуля стол накрывала… Строго-настрого запретила в кафе идти…
— Потому что моя стряпня лучше, — отозвалась женщина и вздохнула: — Вы, Вадим Сергеевич, теперь вообще не сможете есть то, что я готовила? Может, мне лучше уйти, а вы найдете себе кого-нибудь другого?
Воронцов замахал руками, напоминая ветряную мельницу и Дон Кихота в одном лице:
— Да что вы, дорогая, у меня и в мыслях такого не было! — Он принялся быстро есть салат, причмокивая, явно демонстрируя, как ему нравится кушанье. — Для этой бедной девочки я сделаю все, что смогу, — сказал он, щелкнув длинными пальцами с ухоженными ногтями (дядя ходил на маникюр и говорил всем, кто осмеливался критиковать его за это: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Кстати, цитата из «Онегина», которого вы, батенька, наверное, не читали»). — Это мой долг. А теперь пойдем спать, мой дорогой. Свету дожидаться не станем. Она может явиться под утро.
Виталий не возражал.
