Наследство последнего императора полностью

Горячая любовь моя к Его Величеству не допускает душе моей мириться с возможностью осуществления гнусного предложения, переданного Вам председателем государственной Думы изменником Родзянко. Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся царя своего, задумал это злодейство, а разбойничья кучка людей, именуемая государственной Думой во главе с изменником Родзянкой, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей. Я уверен, что армии фронта непоколебимо стали бы за своего Державного Вождя, если бы не были призваны к защите Родины от врага внешнего и если бы не были в руках тех же государственных преступников, захвативших в свои руки источники жизни армии.

Таковы движения сердца и души. Переходя же к логике разума и учтя создавшуюся безысходность положения, я, непоколебимо верноподданный Его Величества, рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление не дало пищу к предъявлению дальнейших еще гнуснейших притязаний. Генерал Сахаров. Яссы, 2 марта 1917 года».

Но здесь еще никто не знал, что все эти переговоры, консультации и обмены телеграммами ничего не значат и никому не нужны. Потому что Родзянко и его клевреты уже совершили преступный государственный переворот.

Революция была сделана ими с помощью единственной бумажки – телеграммы Алексеева командующим фронтами. И с помощью Госдумы, совершившей под руководством Родзянки мятеж, разогнав мое правительство – законное – и создав свое Временное, совершенно незаконное.

Что тут еще можно прибавить? Как назвать? Кругом измена, трусость и обман!

Уже через какие-то два часа после того, как сумасшедший Гучков выхватил из моих рук «отречение» (боялся, что я передумаю?), зачем-то поцеловал бумагу и сунул ее куда-то за пазуху себе, – после этого все вокруг стало как-то странно меняться… Так точно на окружающих медленно, но явно линяли краски. М.В.[49] съежился, сморщился, как весенний гриб строчок, неожиданно сказался больным и ушел в свой вагон. Я еще не прочувствовал, что с этой минуты я – никто и что такое быть никем. Просто гражданином Романовым. Но скоро окружающее дало мне доказательство, что лучше быть вообще никем, нежели «бывшим», когда каждая мелкая тварь может совершенно безнаказанно над тобой издеваться, а те, кого я еще вчера считал образцом чести и благородства, поведут себя, как толпа в цирковом балагане.

Скоро растерянность и ошеломленность на лицах генералов и офицеров уступили место судорожно-хмельному состоянию. Будто все впали в эйфорию. К вечеру стало ясно, что некоторые офицеры и генералы (если не все) выпили по неурочной стопке водки, а может быть, и не по единой. При встрече отдавали мне честь, но с видом какого-то изумления, словно не понимали, правильно они делают или нет. Особенно туманно выглядело генеральство. Тем не менее, подносили руку к козырьку не дрогнув. Только наглец Русский[50] нехотя поднимал два пальца до уровня своего плеча и с омерзительной ухмылкой смотрел на мои погоны. Вот оно как! Теперь для него я всего лишь полковник, который первым должен приветствовать генерала. В самом деле: а ведь он может меня и на передовую отправить, на гауптвахту или еще куда подальше!

Гр. Фредерикс, во мгновение переставший быть министром – даже не правительственным, а министром Двора! – в тот вечер непрерывно плакал, так что отсырели и отвисли вниз его широко известные усы-бакены. Тогда-то узнал, что, с позволения сказать, офицеры Ставки решили принести первую революционную жертву.