Пытаясь привлечь мое внимание, Курфюрст с раздражением бьет десертным ножом по бокалу.
– Прекратите! Кто вы такой, чтобы говорить о политике, истории, деяниях власти? – Голос его становится громче. Того и гляди оборвется, лопнет, как неумело натянутая струна на гитаре. – Вас не было там! Лишь дураки могут судить о том, что погребено в прошлом, исходя из морали и представлений современной эпохи. Мы жили в другое время; мы были другими – и вызовы, стоявшие перед Городом, не чета нынешним. Так что не лезьте в пределы, которые вам не знакомы; говорите по существу и не пытайтесь навязать мне чувство вины. Лучше ответьте: вы намерены признаваться или будем и дальше тянуть здесь шарманку?
– Волынку, ваше величество, – укоризненно поправляет Деменцио Урсус. Тоже мне, любитель изящной словесности.
Подливая вино, я смеюсь им в лицо.
– Признаваться? В чем? Я ничего не совершал! В отличие от вас, повторяю! – Толстым слоем намазываю паштет из гусиной печенки на ароматную, свежевыпеченную булку. – Знаете, что́ я заметил? Все блюда у вас слегка пересолены. Должно быть, это от слез, пролитых подданными. А может, и вами. В любом случае, сейчас – ваше время плакать и признаваться. Не мое – ибо я ни в чем не виновен.
Вдали я слышу лай Ламассу – или просто в ушах звучит голос совести:
– Хозяин, ну зачем же так жестко? Сжальтесь над стариком – сейчас он не тот, что был прежде.
– Поделом ему за все прегрешения!
И Ламассу умолкает.
– В общем, господин Курфюрст, отстаньте от меня со своими нравоучениями. Я не признался Дункану, не признался Энлиллю, а вам и вашему лакею – и подавно признаваться не намерен.
Странно: мне кажется, что Деменцио Урсус удовлетворенно кивает. Точно, никаких сомнений – он мазохист: чем сильнее бьешь, тем больше ему нравится. Скользкий тип, многоликий. Змея… Никак его не ухватишь!
А вот Курфюрст – другое дело. Моя канонада не просто задела его, нет! Она раздавила, расплющила, уничтожила его изнутри – как я и планировал. Жалкое зрелище! Еще бы! Осознавать, что ты, Великий самодержец, Принцепс, Законодатель, – не имеешь ровно никакой власти… Да, это, наверное, больно!
Курфюрст пытается встать с кресла. Тщетно – ноги не держат. Деменцио берет его под руку, помогая подняться. Какая трогательная предупредительность! А сам наверняка готов воткнуть нож в спину. Хотя… вряд ли у такого ничтожества есть собственные амбиции.
Нависая над столом, сломленный, иссохший Курфюрст готовится к новой атаке.
– Замечательно. Как вижу, человеколюбие вам чуждо. Этого следовало ожидать. Тот, кто хладнокровно отнял две жизни, не может быть приятным собеседником.
Непонятливый старикашка! Талдычит одно и то же.
– Я сказал: лучше думайте о себе. Сколько жизней на вашей совести? А насчет меня – неизвестно. Я уверен, что на руках моих нет крови – но может появиться, коль вы от меня не отвяжетесь.
В сопровождении Деменцио Урсуса Курфюрст подходит ко мне ближе, садится на стул справа, кладет руку на мое ледяное запястье. Какие горячие пальцы – кровь, оказывается, еще бежит по его жилам.
– Послушайте. Давайте сменим тональность, – страдая одышкой, хрипло шепчет Курфюрст. – Мы не враги вам. Наоборот, я пытаюсь помочь – преследуя, естественно, собственную выгоду.
Он наклоняется к моему уху. Я отчетливо ощущаю запах старости, тлена, исходящий от его гниющего, ветхого тела. И все это вперемежку с одеколоном Деменцио Урсуса. Гремучая смесь – разложение и самодовольство, прах и бесконечная жизнь. Ведь Деменцио, говорят, гораздо старше Курфюрста…
– Я хочу предложить сделку, – гнет свою линию самодержец. – Признание вины, детальное описание преступления в обмен на все что угодно. Например, побег из тюрьмы, новую личность, инсценировку убийства или самоубийства. Откажетесь – и будете вне закона,
Совсем другой разговор! Сразу бы так – а то совесть, раскаяние, искупление, чувство вины… Абстрактные материи! А мне нужна конкретика, нечто реальное.
– Ваше величество, предложение заманчивое. Но этого мало! Как вы поняли, кнут на меня не подействует, а вот пряник я хотел бы побольше. Пока – слишком мал. Предложите что-нибудь ценное, по-настоящему стоящее. То, что меня заинтересует, – и будет вам сделка!
Курфюрст улыбается.
