Говорили, что клоповский сынок в молодости Танькину мать от ревности гонял по всей деревне. А сейчас как ни приедет, так пьянющий по двору еле ходит, но ругаться на всех своих у него сил хватает. Когда Танька шла мимо нашего двора, дед с бабушкой всегда над ней подсмеивались, типа: «Вон пошла, непонятно, то ли пешая, то ли верхом на лошади поехала» – так она над забором возвышалась. А еще Танька любила так разукрашивать себя, что даже какой-нибудь американский индеец племени команчи в своей боевой раскраске выглядел бы как бледная моль по сравнению с Танькой, которая собралась съездить в город. Мой дедушка, убежденный сторонник естественной красоты и противник декоративной косметики, на этот счет всегда говорил: «Накрасилась, как обезьяна американская». В тот год Таньки видно не было, говорили, замуж кто-то ее взял. Может, косметика на кого-то подействовала.
Дед Пашка подошел к нам:
– Пришел, Матвеевна, к тебе ругаться. На внука твоего.
Бабушка встрепенулась, посмотрела на меня. Не то чтобы строго, а как бы проверить, все ли со мной в порядке, не выросли ли рога или хвост чертячий. Но после того, как бесовские атрибуты не были обнаружены, она с удовлетворением повернулась к Клопу:
– Что натворил?
– Мало того что лодку Люськину берут без спроса, так еще кавуны[29] на нашем огороде все порвали-потоптали. Жрали и шкорки в камыши кидали! Да еще из кубарей все повытрясли! И рыбу, и раков!
Дед Пашка с ненавистью посмотрел на меня и поправил свою кепочку, как бы в знак доказательства. Из его щербатого рта летели слюни. И он не останавливался:
– Залезли на днях на тютину, по сараю ходили, там шихвер тоненький, покололи весь! С этим, с Витькой! Одно разорение от них!
Негодование переполняло меня.
– Да ничего мы не попортили! Ни шифер, ни рыбу вашу не брали. Ее и не было в кубаре! А нас за тютину ледяной водой из шланга, как фашисты в Освенциме, правильно обливать?
Дед Пашка, услышав меня, грозно приподнял палку:
– Ах ты брехун[30]! Сейчас я тебе покажу!
Тут моя бабушка решила действовать и весьма красноречиво взяла лопату за держак[31]:
– Иди отсюдова, будешь на своих палками замахиваться! А мы разберемся! Арбуза жалко – пойди наши порви, сколько надо! Или они, детвора, КамАЗ целый этих арбузов у вас съели?
С этими словами она для пущей убедительности чуть приподняла лопату над землей и, словно орудуя царским посохом, воткнула инструмент в землю между рядками, но так, чтоб ни одна картошка не пострадала.
Фаберже сплюнул и растер слюну грязной калошей. Он хотел что-то сказать, но тут из калитки скотного двора с пустым мешком вышел наш дедушка. Клоп засуетился и решил спешно ретироваться.
– Бандитов растите! Уголовников! Вот посмотри, какие глазюки злые у него, у волчонка вашего! – прошипел он.
– Не плети ерунду! Разберемся! За своими смотрите!
Клоп еще раз плюнул, развернулся и поковылял в сторону своего огорода.
Анька на меня обиженно смотрела: она не знала, что мы поедем на лодке, да еще и есть арбузы будем. Бабушка молча взяла лопату и продолжила копать. Она выглядела немного раздосадованной, и пауза казалась тягостной. Тишину разбавлял только степной ветерок, приносивший волнительную свежесть.
– Чего приходил энтот? – спросил вернувшийся дедушка.
Сердце мое заколотилось в ожидании нагоняя. Бабушка задумалась. Перед тем как ответить, она посмотрела на меня, и ее расстроенный вид вмиг улетучился:
– Да тютины ему жалко! Приходил ругаться. Ненавистный! Понапраслину[32] всякую городил!
– Клопы – они и есть Клопы. Почем зря балакать[33] – это они могут!
Я помог взвалить на плечо еще один оклунок, и дедушка двинул по дорожке в сторону сарая.
– Димка, на кляп тебе сдались их арбузы? Своих, что ли, нет? – наконец-таки нарушила тишину бабушка. Говорила она это не то чтобы сердясь, а скорее с сожалением, что мы предпочли съесть не свое, а чужое.
– Да мы всего один сорвали, и то небольшой, – оправдывался я. Было стыдно.
– Я бы их арбузы ни за что не стала кушать.
Больше никаких разговоров на эту тему за вечер не возникало.
Все мои мысли были о том, как спасти завтрашний день. Это можно было сделать только так: забрать лодку и переставить ее в другое место. Все равно каникулы заканчивались, и можно было бы ее вернуть до отъезда. С этими размышлениями вечером я приехал к Витьке на велосипеде. Для конспирации. Бабушке я сказал, что мы решили кататься по селу, на что она покачала головой:
– Кто ж по ночам мотается на велосипеде-то? А хотя вы и сами грамотные. Голову только не теряйте.
Мы с Витькой сделали демонстративный круг вокруг лавочки, где собрались бабушкины соседки. А потом бросили велосипеды под раскидистой грушей, растущей у Витьки в центре двора, взяли фонарик и, дождавшись темноты, двинули в сторону лодки по огородам.
