Южный вечерний сумрак наполнялся звуками степи. Отовсюду раздавались пронзительные трели сверчков, каких-то других неведомых насекомых. В ушах звенел писк комариных стай, собиравшихся у водной глади. Река дышала мощью своего спокойного и умиротворяющего плеска. Пахло свежескошенной травой, землей и речной влагой.
Мы подобрались к тому месту, где оставили лодку. Я подсветил фонариком. Она была там же, но прикована железной цепью к какому-то пруту, вбитому в болотистую почву. Витька подергал за цепь, пытаясь отсоединить ее от лодки, но та была прочно прикреплена к носовому кольцу. Прут тоже не поддавался.
– Чёрт! Что же теперь делать?
Витька был явно раздражен. Мы сидели в лодке, слушая шелест камыша. Планы на завтрашний день рухнули.
– Точно Клопы! Сколько от них пакостей и вони! – кипятился Витька. – К нам сегодня приходил Фаберже и начал рассказывать, какие мы воры и негодяи, сколько арбузов у него украли и рыбы с раками. Зачем брехать, что мы рыбу украли? А то, что они рыбу сеткой ловят, значит, ничего?! Браконьер несчастный! Один арбуз ему жалко! Обидно! Да я пойду сейчас все арбузы ему перетопчу, чтоб знал! Хотя нет, это уже слишком… Надо бы проучить его как-то! Только как?
Фонарик уже почти разрядился и светил совсем тускло. Я сидел и думал о том, что совсем скоро за мной приедут родители и нужно будет уезжать, а значит, расставаться с Наташей. Завтрашняя поездка была испорчена. И, судя по всему, это путешествие на тот берег должно было стать самым главным впечатлением лета.
– Я придумал! Вот смеху будет! Сейчас мы ему устроим! Будут Клопы помнить всю жизнь!
Витька искрился счастьем и задором.
– Что ты придумал? Расскажи!
– Скоро все не только узнаешь, но и поучаствуешь! Надо только так, чтоб нас никто не увидел!
Мы быстро по огородам пошли в сторону Витькиного двора. Идея разрисовать клоповского хряка зеленкой была немного опасной, но казалась жутко смешной и забавной. В груди от волнения образовалось пустое пространство, которое сжимало все внутри и наполняло каким-то безумием.
Витька завел меня в летнюю кухню. На подоконнике стояли какие-то пузырьки. Он выбрал пару из них и торжествующе поднял над головой:
– Представляю их Клопиные рожи, когда они утром придут кормить кабана, а тот зеленый весь!
Нужно было дождаться глубокой ночи, когда все улягутся спать и нас никто бы не смог засечь. Витька воткнул фонарик в розетку для зарядки, и мы пошли к девчонкам. Настроение было приподнятое. Витька искрил шутками и паясничал. Катька ему подыгрывала и, казалось, соревновалась с ним в остроумии. Я тайком поглядывал на Наташу, которая тихонько смеялась.
Вечерние посиделки на лавочке при всей простоте обладали неповторимой прелестью. Это было наше главное время для общения. На лавочку приходили только в самой лучшей одежде. Вечерняя прохлада и принадлежность посиделок к категории светских мероприятий позволяли надеть на себя что-то посерьезнее майки с шортами.
Темнота дарила оттенки таинственности, повышала градус откровенности и чувственности. Во всяком случае, на меня это так действовало. Может быть, потому, что на каждую такую встречу я строил какие-то планы, связанные с Наташей, которым ежевечерне не суждено было сбываться. Но само ожидание, поиск вариантов и борьба с самим собой, с нерешительностью были основными событиями нашего коллективного свидания. Встречи раскрашивались деталями: местом посиделок, какими-то их случайными участниками, обсуждениями, анекдотами, спорами и шутками. А потом, спустя время, слились в общую панораму подростковой дружбы и любви. Сложно вспомнить детали этих разговоров. Есть только памятные впечатления: доверие, симпатия, тайна, чувства, ночь, лето, звезды, мы.
Пару раз все вместе мы ходили в сельский клуб на дискотеку. Зрелище это убогое. В середине большого зала клуба обычно кочевряжилось не больше десятка танцоров. Как правило, это были девки постарше, потолще, которым терять уже нечего. Если в их девичью компанию танцующих и попадал деревенский парень, то принадлежал он либо к категории отъявленных шутников, рискнувших поколебать своим нахождением здесь все сложившиеся традиции, либо к категории употребивших. Впрочем, представители второй группы тоже, вероятно, считали себя остроумными либо, на крайний случай, крутыми танцорами.
Интересно было еще одно явление: вокруг пляшущих нескончаемым потоком, как в Мавзолей, двигалась толпа наблюдателей. Рассматривающих, обсуждающих, осуждающих, завидующих, выискивающих было кратно больше, чем тех, кто пришел в клуб поплясать. Так и говорили: «Были на дискотеке. Пару кругов прошли. Делать там нечего…»
