А еще туда ходили драться. Особенно по пьяному делу. Короче говоря, появившись там раз для изучения ситуации и второй – чтобы удостовериться, что первые впечатления не были случайными, мы предпочли оставаться по вечерам на своей лавочке. Когда-никогда к нам подходили сверстники, но чаще мы сидели вчетвером: болтали, выбирали из широченных подсолнечных шляпок молодые, еще влажные и мягкие семечки или отмеряли жменями[34] жареные, совершали ночные набеги на чужие сады и получали свою дозу адреналина от нагоняев. Но самые острые эмоции я испытывал от того, что мог находиться рядом с Наташей. Слушать ее голос, смешить, делиться с ней конфетами, предлагать свою кофту, чтоб потом, после расхода по домам, кутаться по дороге в оставленное ею тепло. Мы ходили вместе до колонки и пили из одной кружки по очереди. Я пытался прикоснуться там, где только что были ее губы. Эти вечера – эмоциональный, чувственный калейдоскоп моей первой любви, когда картинки так хороши, так хрупки и так недосягаемы.
В тот раз мы посидели с девчонками на лавочке до глубокой ночи, а потом, когда тех позвала бабушка и они отправились домой, двинулись в сторону Клопов. Решили идти опять огородами. По дороге мы захватили пузырьки с зеленкой и фонарик.
Было темно и страшновато. Дороги не разобрать, а под ногами путалась трава. Вокруг какие-то посторонние шорохи и звуки, разреза́вшие привычную музыку деревенской ночи.
– Надо хряка будет подкормить чем-то, чтоб вылез из база своего. Яблок давай наберем!
– Можно у нас. На огороде есть яблоня, мы там рвем только для свиней. Они кислые, а им самое то.
Мы набрали за пазуху яблок и почти на ощупь двинулись к скотному двору Клопов.
Калиток никто в деревне не закрывал, ну максимум на проволочное кольцо от ветра и чтобы птица не повыбегала на огород. Мы зашли во двор. Было очень темно. Сзади мирно жевала свою траву Клопиная корова. Слава у нее в деревне была такая же дурная, как и у хозяев. Рога были неровные, видимо в силу коровьей бодливости и склочности. Она не раз проявляла свой норов в деревенском стаде, прыгала на других коров, не слушалась пастуха, а когда шла домой с пастбища, могла завернуть не в свой двор и громко мычать, как дура, пока ее оттуда не вытурят хворостиной. И еще пару раз эта корова бычилась при виде соседских детей: нагибала голову к земле, поднимала безумные глаза и намеревалась пуститься вперед, тараня своими кривыми рогами все встречное. Оба раза охлаждали ее порывы пастушьим кнутом по спине. Мамаши во время прохода коровьего стада после этих случаев никогда без присмотра детей не оставляли, загоняли их во двор с улицы.
Витька пошел по скотному двору Клопов первым – смело и бесстрашно. На дороге к свинарнику расположилась стая белых уток. Они уселись группой около дерева и мирно дремали. И стоило одной из них увидеть Витьку, как все разом вскочили со своих мест, закрякали и побежали по двору, истошно оповещая всех вокруг о своей трусости и скудоумии. Утиные крики отзывались у меня в груди сердечным звоном, ухающим с такой силой, что никакие звуки не могли перебить его.
Залаяла собака. Через минуту на крыльце у Клопов зажегся фонарь, и вышел дед Пашка в семейных трусах до колен. Мы с Витькой присели на корточки и поползли по-гусиному к свинарнику.
Фаберже всматривался в ночную темень и как рявкнет на собаку:
– Цыц! Шавка несчастная!
Говорил он еще какие-то странные ругательства, что-то вроде «летит твоя мать». Мне тогда казалось, что эти слова появились во время начала космической эры, когда на ракете отправляли Белку и Стрелку. И как бы говорили тем самым: «Твоя мать летит, а ты, дурная собака, на привязи маешься». А может, их псина и на самом деле была родственницей покорителей космоса. В любом случае нам было очень страшно. Собака успокоилась, а Клоп, недолго думая, подошел к кусту сирени и оросил его. Лысина его торжественно блестела от света фонаря, но приятнее нам от этого не становилось.
Нужно было переждать какое-то время, когда все опять улягутся. Мы сидели около свинарника и вдыхали органические ароматы, сопровождающие выращивание свиней, даже самых чистоплотных и красивых. Хряк их ходил по базу и чавкал.
– Сейчас нажрется и не будет наши яблоки есть! – прогундел Витька и хрустнул одним из них.
– Не шуми!
– Да не боись! Второй раз он не выйдет. То, зачем Клоп просыпался, уже выполнено! Сейчас захрапит, как младенец.
Мы съели половину яблок, собранных для свиньи, а огрызки бросали в баз. Клопиная свинья ходила по своему загаженному огороженному дворику, выбирала из «того самого» наши огрызки и хрустела ими.
– Да-а-а-а… – протяжно произнес Витька. – Сомнительное счастье – свиньей быть. Где под себя ходит, там и спит. А еще я читал, что какие-то органы свиней людям думают пересаживать! Ты бы захотел, чтобы у тебя было свиное сердце?
Меня вполне устраивало и мое собственное, о чем я Витьку и проинформировал.
Прошло четверть часа. Наконец было решено действовать. Мы поднялись с корточек и подошли на затекших ногах к свинарнику. Колени отзывались ноющей болью.
