Мистер Нобл молча долил кофе в их чашки. Корнелия уже привыкла, что один рукав его сюртука пустой, болтается сбоку: дворецкий потерял руку на фронте во время Первой мировой войны. Для домочадцев он был живым напоминанием о потерях, понесенных страной в той ужасной войне. Корнелия гордилась тем, что ее мать, видя, в каком состоянии Нобл вернулся домой, не раздумывая снова наняла его на работу, причем в качестве старшего дворецкого. И ее поражало, что, даже с одной рукой, Нобл был самым талантливым и преданным слугой в Билтморе. Он заново освоил все свои обязанности и, пожалуй, выполнял их еще лучше, чем прежде.
– Мистер Нобл, – обратился к дворецкому Джек, – вот скажите: по-вашему, это кто-то из прислуги информирует о нас прессу? – Джек и Нобл, будучи оба англичанами, мгновенно нашли друг с другом общий язык. Оба говорили с одинаковым акцентом – и оба питали неприязнь ко всякому, кто, как они считали, предал Корнелию.
Мистер Нобл прокашлялся.
– Не мое это дело, мистер Сесил. – Сделав паузу, он продолжал: – Но если хотите знать мое мнение…
Джек торжествующе улыбнулся Корнелии. Помимо маленького сына, Джорджа Генри Вандербильта Сесила, и человека, в честь которого его назвали, Корнелия, пожалуй, так же сильно любила еще только двух мужчин – Джека и Нобла. Она знала, что они стараются оберегать ее. И все равно не была готова сдаться без боя.
– Никто, из тех, кто живет и работает в поместье, меня никогда не предаст. Они мои друзья, Джек. Настоящие друзья.
Он печально улыбнулся. Джек считал, что эти люди добры к Корнелии, потому что ее благосклонность сулила им всевозможные выгоды. Ее это возмущало. Однако слова мужа посеяли в душе сомнения. Почему работники поместья хорошо к ней относятся – потому что уважают и ценят ее, или ради того, что она может им предложить? Эта мысль нагоняла на нее тоску.
Эдит взмахнула рукой, отпивая кофе.
– Какая разница, откуда они черпают о нас информацию? Это часть нашей жизни, как благотворительные балы и примерка одежды.
– Не понимаю, как ты можешь так спокойно к этому относиться, – буркнула Корнелия.
– Милая моя, – рассмеялась Эдит, – когда я была в твоем возрасте, пресса постоянно перемывала мне косточки, обсуждая мою внешность и мои достоинства, мой гардероб и то, подходящая ли я партия для твоего отца. А о тебе в основном пишут только хорошее, говорят, какая ты замечательная. Просто прими это как данность и живи дальше. О тебе говорят, потому что тебя любят.
Корнелии никогда не удавалось выразить словами, почему ее бесит внимание прессы, но в эту минуту, во время традиционного завтрака, ощущая весь груз своих двадцати пяти лет, она вдруг подумала: «А что за жизнь я веду?». Возможно, ее злило не то, что о ней писали газеты, а то,
– Ну что, девочка моя? – спросила Эдит, меняя тему разговора. – Как тебе твой первый завтрак в банкетном зале в качестве законной хозяйки Билтмора?
Корнелия улыбнулась и, поддавшись порыву, откусила пирожное. Оно было теплое, душистое, слоистое, и она с наслаждением принялась жевать его, хоть и не была голодна.
– Я в полном восторге, – ответила она, чувствуя, как у нее поднимается настроение. – Теперь моя цель – обеспечение сохранности усадьбы, которую мой сын будет считать своим домом.
Корнелия знала, что каждый новый владелец любого дома оценивает его свежим взглядом и придумывает блестящие идеи по его усовершенствованию. Она надеялась, что воплощение некоторых из ее идей пойдет на пользу Билтмору. Сейчас финансовое положение поместья стало более стабильным, но оно по-прежнему было далеко от самоокупаемости. Так что ей будет чем заняться, если она намерена сохранить дом своего детства. Впервые со дня смерти отца у нее появились средства на содержание Билтмора, и Корнелия была готова принять вызов.
Джек поднял бокал с апельсиновым соком, и Корнелия невольно улыбнулась.
– За Корнелию! – провозгласил он тост. – За новую хозяйку Билтмора!
– Поддерживаю! – откликнулась Эдит.
Корнелия тоже подняла свой бокал.
– За новые приключения и за то, чтобы папа нами гордился!
Они чокнулись. Корнелия надеялась, что, может быть, благодаря этому своему новому предназначению она избавится от многолетнего чувства потерянности и никчемности, которое она прятала за улыбками, хорошими манерами и светскими приличиями. Если не избавится, продолжит поиски того, что удовлетворит неуемность ее сердца. Это необходимо, обязательно. В свой двадцать пятый день рождения Корнелия пришла к пониманию того, что жизнь без страсти – бессмысленное существование. Тогда и вовсе незачем жить.
