Сегодня он после ванны попросил пятьдесят граммов водки. Согласовала с доктором и принесла. Махнул стаканчик и удивился, что в нем действительно водка. Закусывая пирожком, говорит: «Мне позавчера восемьдесят пять исполнилось, а сегодня уже восемьдесят шестой пошел. Жизни осталось так мало».
Потом начал вспоминать о службе, боевых дежурствах, об авиации. Я говорю:
– У вас багаж жизненный такой огромный, а наставником вы были, многих научили?
– Очень многих, – отвечает.
– Так сколько же сделано вами! Это важно! – говорю ему.
– Да, но жить осталось… Как говорят в авиации: пи…ц подкрался незаметно!
И засмеялся. Чувство юмора помогает жить.
Сегодня вечером я зашла в зоомагазин купить наполнитель для клетки с попугаями, которые живут у нас в хосписе. На кассе ко мне обратился менеджер с просьбой: «Купите, пожалуйста, животных, мы продаем со скидкой 80 %, завтра нас закрывают!»
Мы с коллегой Олей взяли в хосписе переноску и тут же вернулись в магазин.
После того как мы поделились в чате хосписа новостью о животных, которых распродают, пациентка Варвара Николаевна предложила купить нам еще и шиншиллу.
Я побежала в магазин в третий раз. Так у нас появились шиншилла и еще три волнистых попугая.
Жизнь продолжается.
Если нельзя, но очень хочется, то… в хосписе это как-то само работает.
Виктор, наш пациент, рассказывал, что много лет работал в ресторанах Петербурга, что пел, что, когда поправится, придет со своими друзьями к нам.
Я предложила не откладывать. Думал Виктор довольно долго. Мне приходилось и пациентов к нему «подсылать». Наталья Семёновна действовала очень по-женски: «Виктор, вы такой галантный, даже представить страшно, как вы поете». А мне Н. С. говорила: «Настя, а ты его никакими вкусностями не угощай, пока не споет!»
И вуаля! Виктор согласился. Его супруга привезла аппаратуру, наряд (ну естественно!). А мы уж тут со своей стороны тоже постарались…
И уж когда на информационной доске я написала: «Концерт»… Ну короче, тут коллеги поймут.
Елене Михайловне девяносто шесть лет.
– Давай, давай, – каждый раз говорит она, когда я к ней подхожу.
А «давай, давай» означает: помоги мне сесть.
– Вот бы посидеть немного, свесив ноги, – просит она.
Так и сегодня.
Подошла к ее соседке (она глухонемая) и жестами разговариваем (как можем), а Елена Михайловна:
– Давай, давай!
Подхожу.
– Дай хлебушка с водичкой.
– А может, с молоком?
– Да, если есть. Очень люблю.
Все приношу, она зажимает кусок хлеба в руке и с таким наслаждением ест, большими кусками набивая рот и запивая молоком. (Сразу оговорюсь, не голодная.)
А потом посидеть, свесив ноги, «потому что неприлично же лежать, когда ты сидишь рядом, и потому что вообще, чего ж лежать, двигаться надо».
Ужин принесли, съела немного, сыта.
– Ем уже через силу.
Еще посидела немного.
Вот пока поила молоком, слушала ее, смотрела и думала: как немного нужно человеку – хлеб и молоко, и даже если с водичкой, все равно вкусно (так говорит Е. М.). А еще посидеть, свесив ноги, и чтобы сынок пришел и «утащил меня домой». А еще чтоб добрые люди были рядом.
– Как же много вас, добрых, хороших, красивых! Господи, как же вы рядом оказались?!
Уложила ее обратно, подоткнула подушки, подвинула штору на окне. Смотрю: затихла, успокоилась.
– Ты к Нине сходи. Она недалеко живет. Третий дом отсюда. Скажи ей, пусть придет.
Захожу к Л. А. Стучу, спрашиваю разрешения войти. Кивает. Представляюсь, рассказываю, кружусь, суечусь. Л. А. молчит, смотрит.
– Развернуть, может, кровать? Будете в окно смотреть, хотите?
Л. А. молчит и смотрит.
– Пить хотите? А мороженое? Музыку любите?
Говорю о погоде, о птицах за окном… Л. А. молчит. Но глаза…
Сажусь рядом. Мой ритм спадает. Начинается та тишина, за которую так люблю хоспис. Глажу по руке. Смотрю в глаза. И он… молчит и смотрит. Рядом. Минут двадцать проходит. Встаю. Говорю:
– Я пойду.
Он отвечает:
– Спасибо вам. Большое.
Уже на выходе я:
– Может, таки мороженого?
– Ага, белого.
Улыбаюсь. Кормлю…
Разговариваем с Ингой Ильиничной, она рассказывает про свою квартиру в Кривоколенном переулке, про фамильное серебро ее семьи, про то, как накрывали чайные столы когда-то, используя множество приборов…
И тут в палату приносят ужин, сервировка симпатичная, но явно проще той, что в ее историях. Спрашиваю: «Как вам?»
После короткой паузы ответ: «Стол накрыт с любовью».
В воскресенье раздался звонок. Приятный мужской голос сказал: хотел бы помочь хоспису. Очень благодарен нашей выездной службе, которая была с ним и его супругой, ушедшей несколько месяцев назад…
Мы долго разговаривали. Он явно тоскует. Мы поговорили и о его дочерях, и о том, как хорошо они прожили с женой пятьдесят два года. И, конечно, он рассказывал мне о «ребятах» – наших сотрудниках. Какие они необыкновенные, какие у них глаза, какие они деликатные…
И вдруг говорит: «А знаете, что меня больше всего поразило? Они никогда не смотрели на часы!»