Родственники пациентов замечают всё. Любая мелочь может стать очень важной…
– Ну что? Когда меня и куда?
Обе выжидающе смотрят мне в глаза.
– Мария Ивановна, я не знаю, когда. А куда? Так в одно из наших учреждений. А там так же, как и здесь, хорошо.
– И что, там тоже все бесплатно?
– Конечно. У нас нет платных стационаров.
Бездомная Рая спрашивает:
– А со мной что?
– И с тобой решать будем. Не в овраг же тебя и не на улицу.
– Я на улице не смогу уже. Ножки не ходят, руки не работают.
– Мы на улицу не выписываем. Вы отдыхайте, поздно уже, пойду я. Завтра приду.
Уходя, оглянулась: напряжение на лицах ушло, а Рая вдруг заплакала, утирая глаза скрюченными пальцами, как плачет ребенок, который боялся и ждал наказания, а его просто погладили по голове.
– Ты мне пообещай, что будешь осторожной по дороге домой, – напутствовала она меня.
Мужские четырехместные палаты – особый мир, где один за всех и все за одного. Разный возраст, разные характеры, но друг за друга горой.
Все устали от диетической еды, и мы решили сегодня устроить пир с шаурмой, копченой скумбрией и прочими простыми мужскими радостями.
Трое хорошо едят сами, с удовольствием, болтают, смеются, а Сан Саныч говорит мало, ест еще меньше, но шаурму съел с удовольствием, сосредоточенно пережевывая двумя оставшимися зубами.
Видели бы вы, как радовались его соседи, что он поел, – подбадривали, поддерживали, хлопали. А Сан Саныч качал головой: дураки, мол, но та-а-ак улыбался…
Наталье Матвеевне восемьдесят семь, сегодняшний врачебный обход застал ее во время стрижки. Беседуя с врачом, она взяла салфетку и зачитала свои стихи:
Строфа пока не дописана, но это ничего! Настроение у автора отличное: стрижка удалась.
Держу напротив зеркало, Н. М. увидала свое отражение: «Ой, какая челка блатная! Прелесть!»
Если продолжить тему вкусной еды. А как говорит Оля: «Как можно не любить вкусную еду!»
Вчера на прогулке. Кровати стоят друг от друга в трех-пяти метрах. Оля слышит мой голос и кричит: «Мира, это ты?»
Она всегда и всех так спрашивает, кто заходит в палату. Иду к ней.
Оля бездомная, лицо обезображено болезнью, глаза не видят. Но Оля не всегда была на улице, когда-то, в той, прежней жизни, она работала поваром, вкусно готовила и вкусно ела.
На прогулке кормлю ее мороженым, а она говорит: ты, когда для своих домашних будешь рыбку жарить, ты мне тоже сделай, в маринаде. Запиши рецепт. Диктует, я запоминаю.
– Завтра приготовь, ладно?
Утром прошу наших поваров приготовить на обед рыбу по рецепту Оли: прокалить масло, затем положить лук, морковь и рыбку, залить бульоном и протушить.
В обед иду ее угощать. Как она все это ела! Она ела так, что мне было вкусно, хотя ей и непросто жевать, практически нет зубов, все лицо стянуто коркой. Но как она ела, пила эту маринадную юшку, с кусками белого хлеба, наслаждаясь и приговаривая:
– М-м-м… Какая вкуснота! Я рыбку с хлебом люблю. Вообще вкусно готовят у вас, но удовольствие только сейчас получила. Мир, а ты тоже ходишь кормишь?
– Ну да. Помочь многим нужно. Не все же быстро есть могут. А я помогаю, чтоб можно было не спешить.
– Значит, сегодня мне повезло, да?!
Наш обед длился полчаса. Полчаса удовольствия и разговоров. Оля поделилась секретами приготовления узбекского плова и украинского борща. А еще сказала, что наконец-то поговорили по-человечески, не спеша: то я спешу, то она куда-то бежит.
Оля лежит и никуда уже не бежит. Но в своем мире, а он у нее очень многогранный, она бежит. А кухне она просила передать, чтоб ждали от нее подарки.
А вчера напекли булок. С корицей, с изюмом. Ели даже те, кто ест только протертое. Анастасия Борисовна, которая ест очень избирательно и очень мало, взяла булку двумя руками, вдохнула ее аромат, близко-близко поднеся к носу, и, отщипывая по кусочкам, всю ее съела…
– Эльза Ивановна, может, вы чего-то хотите?
– Да! Цианистого калия!
Так все начиналось – а потом захотелось посмотреть, как художницы расписали окна к Новому году, а потом еще музыки, а после ужина – попить чаю с домашним вишневым вареньем и обязательно поговорить.
Мы сейчас словно транзитный пункт: люди приезжают и уезжают, времени мало, но очень хочется успеть по-настоящему увидеть, услышать и просто жить здесь и сейчас.
Дверь палаты открыта, держа в руке два стаканчика мороженого, захожу. Полумрак, кровать сдвинута немного в серединку и ближе к окну, чтобы было видно деревья и небо, но так, чтобы солнце не сильно попадало на лицо. На прикроватном столике маленький стаканчик с полевым цветком, кто-то из медсестер принес порадовать, книжка и бутылочка с водой.