Кисляк мандячить – пребывать в угнетенном состоянии духа.
Бадяга – ерунда, бессмысленное занятие.
Недавно мы с пациентами ездили в наш парк на электромобиле, но Людмила Павловна не смогла по самочувствию, о чем сильно сожалела, и я с ней договорилась через неделю повторить индивидуально экскурсию, если позволят погода и состояние.
И вот все сложилось, и мы поехали. Ну как поехали: поехала Людмила Павловна на своей модной электроколяске, а я вприпрыжку за ней все три часа восемь километров бежала и только приговаривала:
– Людмила Павловна, осторожнее! Людмила Павловна, не спешите, тут брусчатка!
Но не тут-то было!
«И вот под этим деревом я проеду, и фонтан мне надо, и дворец, и церковь, где наш отец Серафим служит, и гусей поглядеть, и молодежь на лодках, и фотографии везде: на дорожках, у скульптур, на фоне того и этого!»
Фоток получилось штук восемьдесят. Уже вечером, когда отдышались и я, и она, Людмила Павловна сказала:
– Вот и всё, можно завтра домой, ведь я из-за парка вашего сюда и ехала, моя курортная история подошла к концу. Вот отредактирую фотки, как выложу в «Одноклассники», все обзавидуются, они и так мне не верят, что я тут как в санатории, а так вообще в обморок попа́дают!
Вот такая санаторно-курортная история.
Когда застаю процесс умирания, каждый раз думаю: как буду умирать я?
Вот Л. В., к примеру, до самого конца упрямо ест. Уже почти не дышит, но открывает рот, чтобы ее кормили. Бедная юность, послевоенный голод оставили глубокие борозды в ней (мои догадки). Хотя, насколько я поняла из ее рассказов, бо́льшая часть жизни все же прошла в достатке.
Л. В. девяносто один год. Мне она всегда казалось стальной и несгибаемой. Умирает она так же – стойко и спокойно.
Получается, перед смертью остается то, что тверже всего в нас сидит?
Надеюсь, от меня останется что-то не сильно поганое…
Тоня, молодая девушка, очень сильная духом и добрая сердцем. Говорит, что, когда училась в медицинском училище и проходила практику, считала, что главное – человеку помочь, укол вовремя сделать, капельницу поставить, полечить.
А теперь понимает, что главное – это успокоить человека, снять тревогу, просто поговорить. Сесть рядом и поговорить, слушать и услышать.
А на вопрос «чего хотелось бы?» отвечает: в театр сходить. Почему нет?
И вот билеты куплены. Ожидание и напряжение – получится ли? Самочувствие не очень хорошее. Но вот заветная суббота, солнце, макияж, наряд, огромное желание. В сопровождении подруги Тоня поехала в театр смотреть и слушать оперу «Норма».
Театры не всегда приспособлены для тех, кто передвигается на коляске, но везде есть внимательные и добрые люди – они помогли, отнесли на руках. «Носили меня, как куклу», – говорит Тоня.
Непременный атрибут посещения театра – чашечка кофе и бокал шампанского в антракте. После спектакля прокатились по вечернему саду «Эрмитаж». Впечатлений на всю ночь – до четырех утра Тоня не могла уснуть, все пела. И в планах ее еще куда-нибудь съездить.
Сегодня Тоня уже не смогла бы поехать – очень слаба…
Всё успели. И это счастье.
Один доктор сказал мне: «Так нельзя! Если ты не научишься с этим работать, ты сама умрешь».
А как по-другому? Ведь это признак живой моей души… Если не будет этого, если ты не можешь сопереживать, зачем тогда быть здесь?!
Когда соцсети появились, почти сразу же возникло новое явление: страницы тех, кто умер. Мне этот вопрос казался чрезвычайно интересным – настолько тогда учетная запись в Интернете была тождественна живому человеку. Это сейчас на каждого юзера по сотне виртуалов, а раньше все уникальны были. Во всяком случае, настоящих было значительно больше.
В моих списках есть несколько мертвых друзей. Странички их потихоньку обрастают цифровым мхом, всё реже видны слова памяти: иногда примитивные, иногда занятные. Но реже, с каждым годом всё реже.
Работа в хосписе подарила мне пару странных феноменов. Первый – это номера телефонов людей, которых больше нет среди живых. В телефонной книге перемешаны живые и мертвые. Наверное, в этом нет ничего особенного: уверен, что у каждого пожившего человека есть такие номера. Но у меня или у любого из координаторов хосписа их больше. А насколько больше у врачей? Думать об этом не очень хочется.
Второй – список пациентов, который я получаю каждый день. Список как список: имена и фамилии, возраст, иногда диагноз, телефоны родственников. И каждый день одно и то же занятие: я просматриваю этот список и пытаюсь самостоятельно и быстро найти в нем отличия от вчерашнего списка.
Александр Викторович? Тут, жив.
Юрий Петрович? Ага, на месте.
Ирина Валентиновна? Не вижу. Нет. А, стоп! Вот же она, в другой палате просто. Внутри сразу чувство какого-то комфорта и спокойствия, как у школьного экскурсовода, который детей по головам пересчитывает.
Александр Иванович? Александр Иванович… Где же вы? Нет Александра Ивановича. И лампочка над комнатой прощания горит…
Вот и всё, остальные на месте. Я складываю лист бумаги и засовываю в карман.