В какой-то момент Марина Максимовна смотрит на меня с выражением настоящей гордости: вот, мол, видала, какая у меня дочка? А при упоминании правнука на ее лице появляется – улыбка! За все время в нашем хосписе мы ни разу не видали ее улыбки. А тут Марина Максимовна даже засмеялась, вау! «Бадю-бадю-бадю» – вот он какой славный, маленький мальчик, Матвейчик! Давайте посмотрим его фотографию: Таня листает семейный чат, отыскивая хулиганистого парня с базукой в руках.
Разговорились про внуков и правнуков – Марина Максимовна снова плачет. Соскучи-лась? – кивает. Одному правнуку нужно лечить глазик – Марина Максимовна ахает, волнуется.
Потом речь заходит про голодное детство Марины Максимовны, как она двенадцатилетней девочкой попросилась работать в колхоз – и ее взяли, до того она была боевая. И про долгую тяжелую трудовую жизнь…
Я слушаю, и мне кажется, что Таня – сама любовь. Это читается даже в том, как она мигом заметила дискомфорт и удобнее переложила маме руку. И как будто через нее Марина Максимовна немножко вырвалась из своей бессловесной клетки, в которой ее никто не понимал. Таня говорит – а Марина Максимовна кивает, показывает мне рукой, о чем речь, и все ее «бадю» понятны.
Оказывается, у Марины Максимовны есть любимые передачи. И обожаемый журнал про звезд – сегодня мы уже его вместе читаем. Договорились, что поставим фото любимых на прикроватный столик.
Маленькие, маленькие вещи…
Марии Андреевне девяносто шесть лет. Из родных только племянница Зоя. Каждый раз, когда к Марии Андреевне захожу, она говорит:
– Прошу: «Зоя, ну привези мне мою гармонь! Она у меня дома в деревне». А она мне отвечает: «На что она тебе, играть, что ли, будешь?!»
«Гармонь – это жизнь моя, – говорит Мария Андреевна. – Когда на улицу выходила с гармошкой, соседи говорили: Маня вышла».
Мария Андреевна самоучка и играет на гармони с восьми лет.
Долго и далеко искала я для нее гармониста, чтобы порадовать, а нашла совсем рядом. Это оказался наш сотрудник Виктор Иванович. Условились, что в понедельник он привезет свою гармонь.
И вот настал понедельник. И… Маня вышла. Где-то вдалеке заиграла гармонь, и ей даже не сразу это стало слышно и понятно. Звук приближался…
А дальше мое дело было чуть-чуть подбодрить растерянную Марию Андреевну и смотреть широко открытыми глазами на то, что происходило с ней: удивление, волнение, радость, воспоминания – и слушать разговор двух людей, которые понимали, о чем они говорят.
А еще я узнала о таком музыкальном жанре, который называется страдания. Виктор Иванович спросил:
– Что больше всего просили вас сыграть?
– Страдания, – ответила Мария Андреевна.
Я думала, это что-то грустно-лирическое, а страдания оказались хоть и лирической, но очень задорной музыкой.
Все время, пока Виктор Иванович играл, Мария Андреевна очень внимательно смотрела на его руки, как пальцы бегали по кнопкам, только изредка отрывая взгляд, и задавала мне вопросы:
– Твоя работа?
– Где такого гармониста нашла?
– Ты снимай, снимай и сделай мне фотографии. Пусть перед смертью у меня будет это все.
– Вот праздник! Неужели я заслужила?!
Мы сегодня подсчитали с Марией Андреевной, что она же с восьми лет играла на гармошке, а сейчас ей девяносто шесть, так что стаж получился основательный: восемьдесят восемь лет!
Самая заметная черта у Петра Фомича – его глаза. Большие, светло-голубые, пронзительные, какого-то невероятного, небесного оттенка. Настолько они заметны, что я не сразу обратил внимание на блатные татуировки по всему телу: чаще всего встречалась оскаленная яростная морда какого-то крупного хищника из кошачьих, не то тигра, не то пантеры. Услужливая память сразу же выдала результат, обратившись к прочитанным «лагерным» писателям: оскаленный зверь – символ непокорности, ненависти к закону и любого рода режиму.
Жизнь его в хосписе началась со знакомства с моей коллегой, координатором Дилнозой. Между ними происходит такой диалог:
– Имя-то какое у тебя сложное!
– Можно просто Дина.
– А я тебя по-разному могу называть… – прищуривается, прямо как кот, голос становится вкрадчивым и хитрым.
– Ой, как меня только не называли…
– Сирень ты моя ненаглядная… Называли тебя так когда-нибудь?
Медсестра Настя говорит:
– Глаза-то какие у вас красивые, Пётр Фомич!
Он немного поизучал ее синим взглядом из-под чуть сомкнутых век и пояснил:
– Еще какие красивые. Бл…ские!
Справедливости ради хочу сказать, это было первое и последнее нецензурное слово в адрес медицинского персонала. С медсестрами и врачами был он безукоризненно вежлив и обходителен. Он сразу напомнил мне Джона Сильвера из «Острова сокровищ». Этот персонаж всегда привлекал меня своим великолепным двуличием: убежденный холодный убийца и разбойник, но при этом – образованный, вежливый и очень обаятельный человек.
В разговоре же со мной Пётр Фомич не сдерживал свою истинную (истинную ли?) сущность, охотно перемешивая матерную брань с уголовным жаргоном.