Мы расположились однажды около часовни, на плетеных креслах у стеклянного столика. Было жарко, Москва шумела со стороны высокого забора. Несмотря на тяжелую болезнь, он курил как паровоз – по три, а то и по четыре сигареты за раз.
Конечно, рассказывал он и о себе. Я знал прекрасно, что в уголовном мире не принято «базарить за делюгу», то есть рассказывать обстоятельства совершенных преступлений и их последствий, поэтому вопросов не задавал. Покурив, он разговорился и рассказал свою историю.
– Отсидел я двадцатку. Ну не мужиком сидел, понял? Под Смоленском. Пацаны меня грели все время. Чай-курить заряжали. Особенно на крытке – часто там был. Ничего хорошего в лагере нет. Дерьмовое место. Романтика? Какая нах… романтика? Еще в середине срока решил: ну его нах… это всё – разборки, рынки, наркота. Не хочу так. Когда освободился, пацаны меня у ворот уже ждали, говорят: давай к нам. Есть тема одна. Все равно ты нах… никому тут не нужен, работать, что ли, пойдешь? Я им говорю: «Братва, без обид, но я в завязке». Работать пошел, понял? Первый раз в жизни. Сначала на пункте приема стеклотары. Помнишь, были такие в каждом дворе вагоны? Вот я приемщиком был. А чо, зашибал нормально. В день даже больше выходило, чем когда на дела ходил. Люди толпами шли, бутылки несли. Потом в баре. Ну знаешь, как говорят – вышибалой. Здоровый был, меня боялись все. Ну бил лохов, да. А чо не бить, если они в бычку сразу, в залупу лезут? Дал в е…ло, следующий. Бабла еще больше стало: курево, бухло…
В саду запах липы и распустившихся пионов. Цветет жасмин, под ним сидит Мария Викторовна, пьет кофе. Из палаты рядом – звуки Второго концерта Чайковского. Тут хочется лечь на траву и заснуть. Кажется, все в этом мире зовет отдыхать, дремать сладко.
– Потом все-таки к братве подался. База у нас была под Ростовом, понял? Мы шмотки брали из Турции за копейки и сливали их в девяностые. Расходились за пару часов, понял? Футболки-то говно, один раз надел – и выкидывать уже, а их у нас с руками отрывали. Тоже уважали там, товар всегда вовремя подвозили эти… «друзья с юга» (Пётр Фомич тут употребил другое слово, я его, пожалуй, использовать не буду). Если чо не так, знали: сразу в колясочку с колесиками пересядешь и семья твоя тоже, понял? А кому это надо? А потом болезнь, рак. Больнички всякие…
Мимо нас идет медсестра. Пётр Фомич преображается сразу:
– Юленька! А я точно не в раю? Нигде мне так хорошо не было! Запах-то какой, благодать!
Юля улыбается, кивает мне и Петру Фомичу. Пётр Фомич помолчал, раскуривая очередную сигарету, постепенно снова входя в образ Джона Сильвера.
– А хорошо у вас! Правда хорошо, за…бись. Я до этого в больничке был, так ласты чуть там не склеил. А у вас благодать. Точно не рай у вас, Димон?
– Мне кажется, не рай. В раю вряд ли болеют.
– Во, и я о том же. Ты почаще-то заходи, Димон. Покурим, а?
Хитрый прищур ослепительно-голубых глаз со зрачками-точками.
Несколько раз беседовали с ним и позже. Трудно было, конечно. Жасмин, лето, а рядом – все эти ужасы, банды, тюрьма, боль. Болезнь заставила Петра Фомича отложить темные дела, уже много лет он лечится. А может быть, и не болезнь вовсе, кто его знает. Сильвер, лишившись ноги, вполне себе пиратствовал, даром что литературный персонаж, хоть и имеющий реальный прототип.
Его раздражал мой печальный иногда вид.
– Димон! – говорил он мне тогда, приветственно махая сигаретой, – чо ты опять кисляк мандячишь? Пойдем покурим, чайку-кофейку! Бросай ты всю эту бадягу!
Я улыбаюсь рассеяно, но грусть все равно ощущаю.
Вчера Пётр Фомич почти весь день провел в любимом месте – там, где состоялся наш с ним первый разговор, около часовни, за стеклянным столиком. Было что-то тут от южного кафе-шашлычной: переполненная пепельница, крепкий чай, крепкие словечки и выражения. Московское небо рокотало, но грозой так и не пролилось.
Умер он ночью, не проснувшись в новом дне. Я успел только обменяться рукопожатием с его сыном, сказав какие-то слова, уместные в этой ситуации.
В хосписе существует традиция: когда люди прощаются со своим близким человеком, над входом в комнату прощания зажигается небольшая лампа, похожая на ночник. Это значит, что в комнату заходить сейчас нельзя. Небольшая лампочка над комнатой прощания загорелась на полчаса, а потом погасла.
Ушли навсегда в прошлое рынки, разборки, бандиты, ужас и боль. Остался только запах жасмина, цветущей липы и розовых кустов. Осталось лето, еще почти два с половиной месяца тепла, радости и новой, совсем не страшной жизни.
Мужик – одна из «каст» тюремной иерархии, человек, не связанный с криминальным миром, но тем не менее попавший в заключение; самый распространенный контингент заключенных.
Греть, грев – материальная поддержка заключенного, обеспечение его продуктами питания, сигаретами, средствами гигиены и прочим.
Крытка – специальные помещения в колонии для изоляции злостных нарушителей режима.
Тема – в уголовном жаргоне: схема преступной деятельности.
Бычка – агрессивное поведение.