О голосе Наташи. Во-первых, я её не узнал по голосу. Впрочем, и узнавать-то было не по чему. Вначале она сказала «да», или «алло». Хотя, и по дальнейшему разговору, могу сказать, что говорил как будто с незнакомой девушкой. И телефон искажает, и говорили мы с ней до этого немного. Правда, она меня узнала.
О тембре, о мелодичности пока затрудняюсь что-то сказать. Надо всё же как-то заставлять говорить больше того, чей голос хочешь слышать, слушать, а затем его характеризовать.
Работает Наташа в детском саду. Так что зря я тогда терзал себя ревностью к начальнику, в то счастливое утро, когда Наташа перешла дорогу перед нашим автобусом.
Мама Наташи работает в детском саду. Туда же и дочь устроилась.
7.
Я подъезжал к киоску Алены. В багажнике лежал её портрет. Вёз показать и отдать. За три сотни.
По тротуару, в ту же сторону, в которую ехал я, шла девушка в белой куртке, похожая сзади на Наташу. Когда я, обогнав её немного, подъехал к киоску и остановился, Наташа как раз проходила мимо киоска. Это была Наташа. Но как она могла оказаться здесь, у киоска, без четверти час?
Я пропустил Наташу, не окликнул, не посигналил. Здесь, у киоска, мы с ней «встретиться» не могли. Я приехал к Алене. Конечно же, я не знал, что Алены в киоске нет, что она отлучилась, либо раньше ушла на обед. Об этом я узнал, подойдя и заглянув через закрытое окошко в пустой киоск. А Наташа уже подходила к «Химчистке». И я пошёл за ней. Слишком напрягаться в преследовании не пришлось. Наташа свернула к входной двери «Химчистки», где на втором этаже, там, где раньше была городская прачечная, где даже мы когда-то стирали белье, покупая талоны на стирку, – там сейчас рынок. Идет торговля продуктами питания, тряпьем и прочим. И Наташа свернула, зашла. Что ж, «птичка в клетке». Встреча нам была гарантирована.
Наташу задержали две девушки, видимо, её одноклассницы, ещё на лестнице на второй этаж. Поднимаясь наверх, проходя мимо Наташи, я слегка соприкоснулся с ней, то есть, задел, специально, разумеется. Она полуобернулась, я поздоровался, она ответила, дала понять, что сейчас она освободится, и у неё будет возможность пообщаться.
Я поднялся выше, и стоял в конце лестницы, ждал, когда подруги наговорятся. Затем, увидев, что Наташа начала подъем на второй этаж, я начал спускаться. У подножия последнего лестничного марша мы и встретились, почти посредине, в низинке, лишь редкие прохожие нарушали наше уединение. Разговор был коротким и малоприятным. У Наташи ко мне претензии.
– Зачем вы нам звоните?
– Я хотел слышать ваш голос.
– Оксана вас узнала. Меня родители ругают.
Да, действительно. Виновен. Звонил от Никулина, после пивопития. Опять нарвался на Оксану. Спросил, чтобы не называть имя при свидетелях, дома ли сестра, то есть Наташа. Оксана сказала, что её нет. И тогда я начал диалог с Оксаной. Вначале она меня не узнала. Я напомнил о свадьбе, о том, что мы с ней танцевали… Она узнала, сказала, что сейчас не может разговаривать со мной, извинилась и положила трубку. И вот за это я получил от Наташи выговор и запрет на телефонное с ней общение.
– И как же мы теперь с вами будем договариваться о встрече?
– Через Сережу.
– Ну что вы, он маме настучит… Остается только надежда на такую вот случайную встречу…
– Да.
Пока мы разговаривали, я, через темные очки, рассматривал лицо Наташи. Какие у неё все же красивые губы. И не только губы. Красивые глаза…
Странно, что она, Наташа, не изъявляет желания увидеть свой портрет. Возможно, они с Сережей уже побывали здесь.
Хотя наша встреча была короткой, я всё же успел сказать нечто, не приятное для Наташи. Начал говорить ей о повести, об этой вот повести, и сказал, что пишу сразу о нескольких таких вот молодых, очаровательных… Назвал тех, о ком пишу, «цветами», «букетом цветов». Наверное, Наташа это не совсем правильно поняла. А может быть, как раз правильно. Каждая женщина хочет быть единственной, неповторимой, а я говорил о «букете». И после этого я ещё на что-то хочу рассчитывать…
А рассчитывать на многое я и не думаю. Как исследователь, я хочу хотя бы ещё раз поцеловать Наташу, в её красивый рот, и убедиться в том, что в ту ночь, когда я подкрался к ней, к спящей, мне показалось, что у неё твердая верхняя губа. Возможно, она была тверда от напряжения, скованности Наташи, оказавшейся в ту ночь объектом «пиратского налета».
Но ведь садовник должен иногда вдыхать аромат своих роз…
8.
За минувший период со дня последнего повествования о Наташе, видел её, наверное, раза три, с сегодняшним. Один раз из автобуса, того самого, красного, везущего нас на работу. Видимо, любовь стала угасать, особенно после запрета на телефонное общение. И виденное не было описано в этой повести.
Второй раз я увидел Наташу в конце апреля, во время моих страданий по поводу простуды. Я шёл как раз из поликлиники, ещё с температурой, с обметанными губами, кажется, даже с насморком. Эту простуду я перенёс очень тяжело.
