Я пообещал не говорить. Сказал, что сигарет нет, но можно заехать, купить. И тут же прочитал Наташе маленькую лекцию о вреде курения.
– Ты красивая девушка. Будущая мама. Должна родить, как минимум, красивую девочку… и мальчика.
Высказал, так сказать, свою тревогу за здоровье российской нации. Вообще-то, у Наташи немецкая фамилия. И все эти слова, наверное, ни к чему. Быть может, надо было заехать, купить сигарет, посмотреть, как красиво курит эта девочка. Ведь она все равно, наверное, до замужества, будет покуривать. Всё же, что ни говори, какая-то романтика в синем дымке, в красивой сигаретке в тонких пальцах есть.
Почти стразу, как мы отъехали от магазина, сказал Наташе, чтобы она освободила от перчатки руку, для поцелуя.
Если бы у меня была сигаретка, перчатки ей бы пришлось снять. Все же эта ущербная праведность совсем не способствует делу покорения сердец. А мне, когда Наташа сидела рядом, хотелось покорять её сердце, хотелось быть с ней ещё ближе, касаться её. Хотелось её целовать, хотя бы в руку. Не важно, куда, ведь всё это её кожа, на любом участке тела. И везде кожа, наверное, одинаково чувствительна к внешним раздражителям, к которым относятся и поцелуи.
Дорогой я напомнил Наташе о давнем ночном приключении, о том, что я целовал её коленки, спящие. А затем и о поцелуе в губы сказал. Тема волнующая. После некоторой подготовки, я всё же сказал Наташе о своем желании её хотя бы раз ещё поцеловать.
– Не знаю, может мне показалось тогда, в ту ночь… Может быть, тебе не понравится это моё откровение… Мне показалось, что у тебя твердая верхняя губа. Это так?
– Не знаю.
– Разве тебе никто никогда этого не говорил? Или ты не с кем не целовалась?..
Наверное, я сказал об этом напрасно. Но я не заметил, чтобы в настроении Наташи после этого откровения произошли какие-то перемены.
Мы уже подъезжали к воротам её детсадика.
– Наташа, сними перчатку.
– Ну, не надо… – умоляюще просила она.
– Хочу, хочу…
– Ну не надо…
В эти минуты мне казалось, что будь я чуть понастойчивее, и она бы мне позволила не только руку поцеловать, но и щеку, а, возможно, и в губы…
Но «Беженка» стояла у ворот, напротив окон, и мог ли я подвергать девушку опасности быть замеченной в столь не благовидном со стороны поступке? А было в последние мгновения нашей встречи хорошо. Думаю, и Наташе тоже. Так не сыграешь…
Что ж, заявка на поцелуй (или два) сделана. Но это не главное.
Было хорошо. Был эпизод любви.
9.
Подходил к концу второй день моего одиночества. Очередная размолвка с семейством. Семейство, В.А. и Матвей, уехали на автобусе в «деревню». Еще в субботу, и заночевали там, так как я за ними не поехал.
Скучно мне одному не было. Из поездки в Нижневартовск привез красиво изданный том Петрарки, в зеленом переплете, с золоченым шрифтом. Но главное – внутреннее содержание книги. Я удивился тому, как этот уважаемый автор, много веков назад, излагал на бумаге свои мысли. Прочитав несколько его писем, я понял, что нашел умного, интересного собеседника. А в воскресенье я приступил к чтению бесед Франциска и Августина о презрении к жизни. Мое одиночество и отсутствие изобилия пищи в холодильнике очень способствовало восприятию этого философского материала. Я читал с перерывами для отдыха глаз и серо-белого вещества. Читал и удивлялся современному стилю «древнего» человека. А до него ещё были Вергилий и Платон, и Сократ, и Цицерон. Не буду здесь цитировать Петрарку, поскольку мы и так затянули со вступлением к этой главе. Но в том её «драматизм». Я читал о воздержании, о презрении к суете быстротекущей жизни, и это чтение даже ставило под сомнение завершение работы над «Многолюбом», что могло свидетельствовать о моем тщеславии, с которым тоже, исходя из читаемого текста, необходимо бороться. Не говоря уже о том, что текст «Многолюба» грешит подстрекательством к прелюбодеяниям. А это один из смертных грехов.
Таким образом, я, не имея возможности выйти из квартиры, так как ключи от двери лежали в бардачке «Беженки», не мог уйти, не закрыв входной железной двери. Ведь пока я, при не работающем лифте, спускался бы с седьмого на первый этаж, а затем, ещё чуть дольше поднимался, чтобы закрыть дверь, теоретически, могли многое вынести. Хотя и о вещах у Петрарки хорошо сказано – не стоит быть рабом вещей.
Целых два дня одиночества в трехкомнатной квартире, на скудном пайке, без куска хлеба, при пустом холодильнике, и при невозможности сходить в магазин. Я подумал о том, что мы совсем никому не нужны. За два дня ни одного визита. Возможно, были бы звонки по телефону, но он уже месяца два отключен за неуплату. Приходила в субботу вечером соседка Фатима, очень милая молодая представительница Кавказа, за шестью маленькими фужерами. Но это лишь подчеркнуло вышесказанное. Вот, они, беженцы, собираются сегодня вечером вшестером. А мне предстоит одинокая ночь на не очень-то сытый желудок, в который я погрузил несколько картофелин, сваренных в «мундирах», залитых жидким чаем.
