Погода теперь установилась сухая; вода в реке быстро спадала — на 6 дюймов за сутки. Лишь в этом глухом и уединенном месте я в первый и чуть ли не единственный раз услышал тот гул жизни на закате, который описывает Гумбольдт, наблюдавший его у истоков Ориноко; на берегах больших рек он не наблюдался. Животные начали издавать звуки, как только солнце после дневного зноя опустилось за деревья, оставив наверху ярко-синие небеса. Две стаи обезьян-ревунов — одна у самой нашей лодки, другая на расстоянии около фурлонга — наполнили гулкие леса своим унылым воем. Начали пролетать стаи попугаев, в том числе гиацинтовые ара, которых мы искали; разнообразное карканье и вопли различных видов звучали ужасным диссонансом. К этим звукам присоединились песни диковинных цикад; один крупный вид цикад сидел высоко на деревьях вокруг нашей маленькой гавани, поднимая самый пронзительный стрекот, который начинался с неприятного дребезжащего тона, обычного для этой группы насекомых, быстро становился все пронзительнее и пронзительнее и, наконец, обрывался протяжным громким звуком, напоминающим свист пара, выпускаемого паровозом. С полдюжины этих удивительных музыкантов играли немалую роль в вечернем концерте. Я уже слышал цикад этого вида раньше, в Пара, но там они встречались очень редко; здесь же мы добыли один экземпляр для моей коллекции, удачно швырнув камень. Рев зверей, птиц и насекомых продолжался совсем недолго; небо быстро потеряло яркую окраску, и наступила ночь. Тогда подняли свой крик лягушки: квак-квак, драм-драм, ху-ху, — и их однообразные крики, поддерживаемые унылыми козодоями, звучали до глубокой ночи.
Мои люди встретили на берегах реки ягуара и черного титра[31]; не меньшего страху нагнали на них парарауате, и, когда они на четвертый день вернулись, мне не удалось убедить их предпринять еще одну поездку. Вечером 26 августа мы начали спускаться вниз по реке. Ночью лес и реку снова окутал туман, и перед восходом солнца стало совсем холодно. От водопада до дома Жуана Араку река течет быстро, и, помогая течению веслами, мы покрыли это расстояние за 17 часов.
Когда мы зашли в Авейрус погрузить кое-какие ящики, оставленные там мной, и свести счеты с капитаном Антониу, оказалось, что почти все население страдает лихорадкой и рвотой, от которых не помогали гомеопатические пилюли падри [священника]. На Тапажосе в продолжение ряда последних лет почти не бывало эпидемий, хотя в прошлом это была очень нездоровая река. Теперь как будто вернулись времена болезней; год, последовавший за моим посещением, (1853) был самым губительным изо всех, какие переживала эта часть страны. Вспыхнул сыпной тиф, поражавший людей всех рас без различия. В Сантарен пришли самые печальные сведения: мои друзья на Купари пострадали особенно сильно. Жуан Араку и вся его семья пали жертвой эпидемии, выздоровела только жена; умерли также мой друг Антониу Малагейта и много народа в селении мундуруку.
Плавание вниз по Тапажосу в самый разгар сухого сезона (а до него оставалось совсем мало времени) очень опасно из-за сильных ветров, мелководья даже вдали от берегов, и отсутствия течения. К концу сентября река футов на 30 мельче, чем в июне, и во многих местах выходят на поверхность или лежат неглубоко под водой скалистые пороги. Меня предупреждали обо всем этом мои купарийские друзья, но я все же не представлял себе вполне, что нам придется претерпеть. Челны плывут вниз по реке только ночью, когда с восточного берега дует
Мы покинули Авейрус вечером 21-го и, подгоняемые слабым береговым бризом, медленно поплыли вниз, держась за милю от восточного берега. Ярко светила луна, и, когда ветер стихал, матросы весело налегали на весла; террал доносил из леса приятный запах, напоминавший резеду. В полночь мы развели огонь и выпили по чашке кофе, а в три часа утра добрались до ситиу отца Рихарду — индейца по имени Андрё, бросили там якорь и улеглись спать.
