Он поправляет очки на переносице и постукивает ручкой по блокноту, лежащему на колене. Могу поспорить на что угодно: он уже сделал несколько записей.
– Я приходил на ваше выступление.
– И ушли спустя пятнадцать минут. Думаю, это о многом говорит.
Уголки его губ поднимаются в мимолетной улыбке.
– Значит, ты все же видела меня. – Он смотрит на меня с хитрецой в глазах.
– Конечно. Разве может быть иначе? На вас был этот странный костюм в полоску, подтяжки и галстук-бабочка. Кто вообще носит такие вещи?
– Это выглядит очень интеллигентно.
– Скорее скучно.
– Ты сделала новую татуировку. – Он кивает на мою правую руку.
Провожу кончиком пальца по пленке поверх рисунка.
– Ну, вы же знаете, как я люблю рисовать на собственном теле, – отшучиваюсь я.
– Она имеет какое-то значение?
– Будущее, – выдаю я и резко осекаюсь, захлопывая рот.
Так и знала, что эта непринужденная беседа приведет к тому, что он начнет выуживать из меня информацию, и просто отсидеться положенный час у меня не получится.
– Хитрый ход, – ворчу я.
Док мягко улыбается, убирает блокнот на стол и снимает очки.
– Мира, мы уже много лет знакомы, и я прекрасно знаю, что тебя что-то тревожит. Просто так ты бы никогда не пришла. И я также знаю, какой это огромный шаг для тебя – попросить помощи.
Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и отворачиваюсь, скользя взглядом по кабинету. Он такой же «интеллигентный», как и мой старый шарлатан. А еще пропитан древностью. Деревянный массивный стол стоит около окна, на него падают редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь фисташковые шторы. Вдоль бежевых стен – стеллаж и этажерка с цветами, рядом с которыми висят черно-белые портреты. Уверена на все сто – это кто-то в стиле Фрейда, и, если начну спрашивать, меня наверняка ждет целая лекция. На полу поверх старого, местами потрескавшегося паркета лежит ковер с витиеватым узором.
Каждую деталь я знаю наизусть и могу сказать, когда именно она появилась. И все же…
– Мне кажется, я никогда не смогу освободиться от гнета прошлого, – едва слышно шепчу я. – Когда я думаю, что жизнь налаживается, что я становлюсь обычным человеком, с которым когда-то произошел кошмар, но в данный момент он живет настоящим и смело идет навстречу новому дню, что-то происходит, и я становлюсь прежней.
– Какой?
– Трусливой, запуганной, никому не нужной. Одинокой.
Можно перечислять до бесконечности.
– Может, это потому, что ты сама такой себя считаешь? Насколько мне известно, ни один человек из твоего окружения не придерживается данного мнения.
– Знаю, просто… Быть сильной и позволить себе чувствовать – слишком тяжело. Я не готова к такому. Я привыкла, что все в моей жизни подчинено контролю, что в ней нет лишних людей, и сюрпризы в виде появления матери – это единственное, что может вывести меня из равновесия, к которому я так долго шла. Но с его появлением страх обрел новую форму.
Очередное воспоминание с наглой и самодовольной ухмылкой Богдана, когда он отпускает в мою сторону пошлую шуточку, в то время как его пальцы нежно и с трепетом сжимают мои, вспышкой накатывает на меня.
Я скучаю по нему.
– Помнишь, как-то я говорил тебе, что ты должна чувствовать не только хорошее, но и плохое? Например, боль.
– Поверьте, последние несколько дней я испытываю исключительно ее.
– И что ты чувствуешь?
– Словно меня разорвали на части. Есть одна половина, где скопилось все лучшее, что произошло в моей жизни, и другая – все самое мрачное и темное. Привычная сторона меня. Колкая, эгоистичная, не думающая о последствиях и готовая спрятаться за обидными словами.
– И ты думаешь, что вторую часть тебя никто не полюбит?
Богдан полюбил. Он был готов бороться за нас обоих и просил остаться с ним, но, как мы выяснили, я не склонна к оптимизму.
– Кому будет приятно находиться с человеком, у которого целое кладбище секретов в шкафу?
– А разве жизнь – это только приятные моменты? Соедини обе части себя воедино и позволь светлому уравновесить темное. Позволь разделить кому-то твои страхи и стать себе слабее. В этом нет ничего плохого.
Я открываю рот, чтобы вновь возразить, но все сводится к одному – я сама цепляюсь за прошлое. Я его не приняла и сама же прячусь за ним. Я постоянно кричу, что стала сильной, что мне никто не нужен, и в конечном итоге сама отталкиваю близких людей, а затем тянусь к ним. Это ли не проявление самой большой слабости в жизни – отрицание произошедшего? Сколько раз, глядя на себя в зеркало, я была честна с собой и произнесла эти жестокие слова? Ни одного.
И, может, прежде, чем требовать от окружающих принять меня такой, надо начать с себя?
Я закрываю глаза и переношусь в тот злосчастный день. Он ничем не отличался от остальных, но именно он разделил мою жизнь на до и после, не оставив ни единой крупицы надежды на перерождение. Прошло уже девять лет, а я продолжаю им жить. Остаюсь той шестнадцатилетней девочкой, брошенной и ненужной. Но за это время многое изменилось. Я обрела семью. Узнала, что такое настоящая дружба и любовь. Научилась чувствовать и, кажется, вновь дышу, не боясь, что все разрушится.
