Я летел домой, нарушая все мыслимые правила, чему юркий и маневренный мотоцикл только способствовал. У дома очнулся, поняв, что если Мышь на месте, то мне ее и покормить будет нечем, и зашел в супермаркет. Бросил мотоцикл, взлетел по лестнице, отпер дверь, к счастью, целую и вошёл. И вздохнул с облегчением. С таким, что едва сумел согнать с лица идиотскую улыбку. Мышка была тут. Её влажные после душа волосы были растрепаны, в руках чашка, моя чашка, да и фиг бы с ней. Мышь в моей футболке, и судя по тому, как судорожно тянет её вниз, под ней ничего нет. Сразу полезли в голову её вчерашние выходки. Закрался вопрос. Интересно, это Мышка откровенно хотела близости со мной или алкоголь в ней? Хотя не все ли равно, если сейчас я смогу точно определённо узнать ответ на этот вопрос?
Бессмысленный разговор, короткий, ничего не значащий. Сейчас она уйдёт, точно уйдёт, определённо. А я чувствую себя краснеющим подростком и бешусь от этого. Если бы эта была какая угодно девушка, не Мышка, мне было куда как легче. Но проблема в том, что никакой другой не хотелось.
— Свет, — вдруг сказал я, удивившись тому, как легко слетело её имя с моих губ. — Может, останешься?
В её глазах миллионы вопросов. Они широко распахнуты и смотрят, кажется, в самую душу. Мокрые ресницы стрелками, едва заметная морщинка на переносице. Я понял, что не стоит давать ей думать. Мало ли, что она надумает… Поэтому я просто её поцеловал. Положил руку на её полуголое бедро, пьянея от этого незамысловатого касания и собственной смелости. Чувствовал буквально зуд в ладонях — Мышку хотелось охватить всю разом. Каждый миллиметр.
Губы под моими раскрылись навстречу сразу же, словно именно этого она и ждала. Когда я её поцелую. От осознания, что она хочет того же, раскрывается навстречу, вбирает мой язык в свой рот, прижимается всем своим маленьким сладким телом, мне и вовсе снесло крышу. Я застонал, не отдавая себе отчёта, но слыша, как эхом вторит мне стонущая Мышка, скользнул руками под футболку, сминая её ягодицы, которые легли в мои ладони так, словно под них и были созданы. Поднял её на руки, буквально закидывая на себя, и понёс в комнату, наступив на хвост разлёгшейся на пути собаке. Бублик сердито тявкнул, я бросил Мышку на постель и закрыл дверь, отсекая нас и от обиженно собаки, и от всего остального мира.
И начал срывать с себя пиджак. Кто придумал ходить в офисах в пиджаках и рубашках, в которых столько пуговиц? Столько лишней одежды, когда хочется чувствовать голую Мышку всем телом, как тогда, много лет назад. Мышка вытянулась в струнку на постели и лицо ладонями закрыла. Я остановился, словно споткнувшись, испугавшись на мгновение, не чувствуя в себе сил повернуть назад. Плечи её затряслись, я выругался, чувствуя, как раздражение борется во мне с возбуждением. Ревущей девицы мне для полного счастья и не хватало.
— Мышь? — позвал я и бросил снятый пиджак на пол. Кровь пульсировала в венах, стучала молотом в висках, буквально разрывала пах.
Выдохнул, стараясь успокоиться и понимая, что уже не получится. Слишком далеко зашёл. А Мышь отняла ладони, и я понял, что она смеётся. Смеётся, блин! Села на постели, чуть ноги раздвинула, наверное, нечаянно, футболка задралась, я почувствовал, что теряю остатки самообладания. Я слишком долго об этом думал, слишком долго. Сам себя загнал в тупик.
— Что? — шепотом спросила она.
И одним движением сняла футболку. И осталась совсем голая, нисколько не смущаясь солнечного света, что лился в комнату через окно. Я окинул взглядом всю её. Точеные ноги, впалый живот, небольшую грудь с торчащими маленькими сосками. И снова зазудело до боли в ладонях. Снял брюки, едва не запутавшись, и рухнул на постель, подминая Мышку под себя.
Остановился, нависая над ней, стискивая руками ткань простыни. Лицо к лицу, глаза в глаза. Сам охреневая от того, что я сейчас сделаю, от невозможности, недопустимости и такой желанности этой близости. Мышка дышала так тяжело, её грудь в опасной близости от меня вздымалась, голая, беззащитная. Я сдался и накрыл её ладонью. И задержал дыхание, понимая, что ненормально в тридцать два года ловить такой кайф от элементарного, блядь, касания к бабской груди, и даже злясь на себя за это. А Мышка вздохнула, плоть в моей ладони поднялась и опустилась вместе с её вздохом, я даже чувствовал сосок, который упирался в мою кожу. И губу прикусила. И я решил, ну их, рефлексии и мозготерзания, когда подо мной лежит самая невозможная, самая ненавистная, самая желанная женщина в моей жизни. Потом, все потом. И обрушился на неё, на её тело, тиская, кусая, пробуя на вкус, наслаждаясь её криками и её прикосновениями ко мне, поначалу робкими, обжигающими, а затем все более и более откровенными.
