Есть писанья других, об искусстве как в кости играют, —
Это не легкой виной было для наших дедов —
Как лодыжки сочесть, как выкинуть сразу побольше
И убыточных как можно избегнуть собак,
475 Что за число на кости, и как бросать подобает
Их отдельно назвав, как и что выкинул дать,
Чтоб по прямому пути шла в бой разноцветная пешка,
Как меж врагами двумя средняя шашка падет,
Знал бы, что лучше вослед идти и переднего кликнуть
480 Без провожатого чтоб при отступлении не быть,
Малой таблице должно у трех быть камешков каждых,
На какой победить значит их вместе свести.
Что за игры еще – я всех поминать тут не стану —
Вещь дорогую губить, время, привыкли у нас.
485 Вот воспевает иной наружность мяча и бросанье,
Плавать искусству вот тот учит, а тот кубарю.
Об умении те румянить краской писали,
Этот законы пирам и угощениям дал;
Кажет глину другой, из которой лепят бокалы,
490 Учит, какая к вину чистому кружка идет.
Воспевают подобное в месяце дымном, декабрьском,
И ущерба никто из сочинявших не знал.
Этим обманутый я сочинил не печальные песни,
Но печальная шла кара вслед шуткам моим.
495 Ни одного наконец я из стольких не вижу писавших,
Чтобы от Музы погиб; я отыскался один.
Что же, когда бы писал я мимов бесстыдно шутливых,
У которых всегда грех запрещенный любви?
Там выступает всегда красивый любовник, и речью
500 Глупого мужа в обман вводит хитрячка жена.
Взрослая дева на все, матрона, мужчина и мальчик
Смотрят, и чаще всего тут налицо и сенат.
И не довольно, что слух оскорбляют распутные речи,
Привыкают глаза стыдного много терпеть.
505 Если ж какой новизной обманул любовник супруга,
Зарукоплещут и в знак милости пальму вручат.
Хоть в ней барыш невелик, но выгодна сцена поэту,
За такие грехи претор немало отдаст.
Посмотри на расход твоих представлений, о Август:
510 Много такого, что сам дорого дал ты, прочтешь.
Эти ты вещи смотрел и смотреть выставлял их нередко, —
Так величье везде спутником было твоим —
И тем взором своим, что для целой вселенной охрана,
Ты сценический блуд со снисхожденьем видал.
515 Ежели можно писать выводящие гнусности, мимы,
Меньшей бы кары была песня достойна моя.
Род ли писанья такой на подмостках находит защиту,
И что угодно дерзать мимам дозволил театр?
И пред народом мои поэмы плясалися часто,
520 Часто и очи твои им доводилось привлечь.
Точно как в наших домах тела мужей прежде живших
Мастерскою рукой писаны ярко горят,
Также с рисунком любви и образов разных объятий
Небольшая в одном месте картинка там есть.
525 Как Теламоний сидит, раздраженье лицом выражая,
И злодеянье в глазах варварки матери есть,
Так Венера власы омоченные сушит перстами,
Влажная еле видна скрыта родимой волной.
Славят иные войну, что ведется кровавым оружьем,
530 Тот воспевает твой род, этот деянья твои.
В тесном пространстве меня заключила ревниво природа,
И дарованию лишь малые силы дала.
И однако твоей Энеиды счастливый создатель
К Тирскому ложу свои войны и мужа привел,
535 И из творенья ничто не читается больше той части,
Где в незаконной любви совокупления связь.
Пламя Филлиды он сам и Амариллиды нежной
На пастушеский лад некогда юношей пел.
Некогда даже я сам грешил сочиненьем таким же:
540 Так то не новой вине новую кару терпеть;
Я стихи издавал, когда при отмете проступков
Не окликнутъ тобой, столько я раз проходил.
Так сочинения, что я, как юноша мало разумный,
За безвредные счел, вред принесли старику.
545 Наказанье сбылось над старою книжкою поздно,
И по времени врознь с карой вина разошлась.
Но не думай, чтобы весь труд мой был так небрежен,
Часто корабль свой водил я на больших парусах.
Шесть и столько ж еще и книжек Фаст написал я,
550 И с концом своего месяца свитку конец,
И написанный мной на твое имя, Цезарь, недавно
И посвященный тебе прерван судьбой моей труд;
Дал и трагическим я котурнам царскую песню,
И подходящую речь строгий воспринял котурн;
555 Пел я также, хотя не достигли последней отделки
Песни, как перешли в новую форму тела.
О когда б ты сдержал свое сердце хоть малость от гнева,
И на досуге велел малость оттуда прочесть,
Малость, в которой начав с зарождения мира, о Цезарь,
560 До твоих я времен все сочиненье довел!
Ты увидал бы, каким оживлял мою грудь вдохновеньем
С пылом каким и тебя да и твоих я пою.
Не задевал никого я своею едкою песнью,
И обвинений ничьих нету в стихе у меня.
565 Чистый я убегал от соли с примесью желчи:
С ядовитой игрой буквы подмешанной нет.
Средь подобной толпы и тысячей наших писавших,
Каллиопой моей я уязвлен лишь один.
И потому ни один Квирит, полагаю, не будет
570 Рад несчастьям моим, многим же станет их жаль;
И не верится мне, чтобы кто над лежачим глумился,
Если к моей чистоте малость сочувствия есть.
Этим, молю, и другим божество твое пусть бы смягчилось,
О, отец, о страны щит и спасенье своей!
575 Не в Авзонию мне вернуться, со временем разве,
Как наказания срок долгий тебя победитъ,
А изгнанья прошу безопаснее я и покойней,
Чтобы равнялось вине и наказанье мое.
В город вхожу я тайком, изгнанника робкая книга,
