— Что значит «сам»? Как ты мог такое допустить? А если князь снова решил подослать своих головорезов? — и, не дождавшись капитанских оправданий, Джон пулей бросился к выходу, спровоцировав тем самым новую порцию солодовых возлияний на штаны белобрысого посетителя. Даже не пытающийся оправдываться Лестрейд устремился за государем, жестом приказав остальным воинам следовать за ними.
Выскочив на освежённый морозцем воздух небольшой отряд тут же рассредоточился, повинуясь распоряжениям молниеносно взявшего себя в руки капитана, и, разбившись на пары, занялся поисками неугомонной пропажи.
Впоследствии Джон себя не раз спрашивал, было ли случайностью, что отыскать Шерлока удалось именно ему, или это голос Связи привёл его в нужное место, или сами небеса, или… На этом «или» заканчивались, но, как бы то ни было, нечто неведомое заставило Ватсона, сопровождаемого неотступно следующим по пятам командиром охраны, заглянуть в конюшню, сквозь приоткрытую дверь которой слышалось тихое лошадиное пофыркивание.
Преданный был там: освещённый вставленным в держак коптящим факелом, ласково поглаживающий лоснящуюся гладкой шерстью длинную морду, доверчиво склонённую на его плечо, и слегка улыбающийся.
Увидев эту идеалистическую картинку Его Величество не смог сдержать облегчённого:
— Слава Богу, ты здесь! — Но тут же перешёл на жёсткий и взыскательный тон: — Как ты мог уйти один, без сопровождения?
— Я вышел всего лишь проверить двор и не собирался уходить далеко, — часто заморгал длинными ресницами парень, растерянно поглядывая то на короля, то на командира охраны. Но лицо капитана не уступало сердитым выражением физиономии разгневанного Величества, и Преданный предпочёл опустить потемневший до серого оттенка взгляд.
— Скажи: ты это намеренно делаешь? — не унимался взбешённый легкомысленностью секретаря монарх. — Ищешь приключений на свою голову?
— Я всего лишь исполнял долг, государь, — упрямо повторил Преданный, не смея поднять глаза на разъярённого короля.
— Долг? Какой ещё долг, Шерлок? Твой основной долг — это не заставлять меня переживать. Ты хотя бы представляешь, чёртов ты ясновидец, КАК Я ЗА ТЕБЯ ВОЛНУЮСЬ?!
Из дрожащих то ли от гнева, то ли от тревоги уст Его Величества последняя фраза прозвучала, как абсолютное тождество словам «я же люблю тебя, идиот!», и Джон сам оторопел от такой своей откровенности. Шерлок же, вскинув голову, окатил Шотландца настолько пронзительной бирюзой, что, казалось, наполняющие помещение сумерки раздвинулись от этого ослепительно сияющего взгляда. Само время замерло, не смея нарушать очаровывающей бесконечности момента, и только капитан Лестрейд, которому, видно, на роду было написано становиться нынче невольным свидетелем сердечных перипетий своего друга и господина, бесшумно выскользнул за двери конюшни, прикрыв их за собой как можно плотней.
Джон не заметил ухода капитана, как до этого совершенно позабыл о его присутствии, утонув в бездоньи неземных глаз своего личного ангела. Увязая в их доверчивой, подёрнутой надеждой на счастье притягательности, он еще не в полной мере осмысливал происходящее, но, несомненно, чувствовал, как в это самое мгновение окончательно освобождается и от последних призраков тягостных дум, лишь несколько минут назад омрачавших монарший покой, и от осколков уже давно разбившихся вдребезги предрассудков, до сих пор, нет-нет, да болезненно царапавших покровы ответственности и с детства вколоченных в голову приоритетов. Адреналин только что пережитой и усиленной недавними событиями паники без возможности апелляции решительно и бесповоротно расставлял всё на свои, единственно приемлемые места, и Ватсон, не имея ни возможности, ни стремления препятствовать этому, только продолжал отрывисто бормотать срывающимся голосом и без того очевидные объяснения:
— Ты же понимаешь… Ты же должен чувствовать… Я же не знаю, что со мной будет, если ты… Если тебя… Проклятье!
Так и не подобрав нужных слов, но поощряемый ласковым теплом, веющим навстречу, Его Величество порывисто шагнул к Преданному и, взяв просветлевшее лицо того в свои осторожные ладони так, как берут только неимоверно хрупкую и дорогую вещь, потянулся к приоткрывшимся навстречу губам, словно измождённый долгой дорогой странник к чистому лесному роднику.
Ответный поцелуй показался неожиданно робким и почти невинным, но от этого лёгкого прикосновения в груди у Джона будто прорвалась плотина, до сих пор сдерживавшая тщательно подавляемую и до боли неутолённую жажду. Жажду, которую та их единственная ночь вместе сделала только сильнее и мучительнее.
