Картина, которую он там застал, могла бы показаться даже забавной, если бы не обстоятельства: двое стражников и слуга Томас под предводительством отчаянно шмыгающего разбитым носом капитана Лестрейда раскинув руки наступали на действительно стоящего в углу комнаты Преданного, как заправские ловцы. При этом выражение «забился в угол» ну никак не желало вязаться с замершей в алертности* стройной фигурой, одного взгляда на которую хватило, чтобы вызвать в памяти Джона яркие картинки давнего гладиаторского боя. Ни болезненная бледность и худоба, ни истерзанный вид не могли уменьшить чёткого понимания того, что перед нападавшими — сильный и опытный боец, справиться с которым будет реально сложно.
— Капитан! В чём проблема? — рявкнул Джон, сурово сдвинув брови и поливая всю компанию молниями из обычно добродушных глаз.
— Не даётся, сир! — разозлённый Лестрейд явно готов был пустить в ход оружие.
Король шагнул сквозь расступившихся перед ним слуг к внимательно наблюдавшему за ним Преданному:
— Почему ты сопротивляешься? Тебе хотят помочь.
— Нет необходимости, — голос прозвучал негромко, но с такой твёрдой уверенностью, что Джон почувствовал, будто натолкнулся на невидимую, но прочную преграду.
Поймав глазами обманчиво-спокойный льдистый взгляд и не оборачиваясь, король бросил стоявшим рядом слугам:
— Выйдите!
Слуги нерешительно затоптались на месте.
— Ваше Величество… — начал было Лестрейд, но Джон повторил жёстче:
— Выйдите! Все!
Когда люди несколько суматошно покинули комнату, Его Величество неторопливо взял стоявший у стены стул, поставил его шагах в трёх от беглеца и сел, скрестив руки на груди и положив ногу на ногу.
— Ты меня узнал, — начал он, не спрашивая, а утверждая. — Тебе известно, кто я.
Короткая пауза — и Преданный подтвердил:
— Известно, Ваше Величество.
— Тогда ты должен прекрасно понимать, что моё слово здесь — закон. Меня не волнует ни твой господин, ни его приказы. На моей территории хозяин я, и значение имеют исключительно мои распоряжения. Я хотел тебе только помочь, но ты оказал сопротивление, и теперь у меня есть все основания арестовать тебя — вместе с торговцем Ромусом и остальными Преданными. Ты разбил нос начальнику моей личной стражи — это может потянуть на год тюрьмы. Кроме этого, я пошлю письмо с претензией твоему Хозяину — ты нанёс мне оскорбление своим сопротивлением, а значит, твой господин должен будет ответить за это. Не думаю, что подобное входит в границы его интересов. А ты как считаешь? — вскинув подбородок и прищурив глаза, Джон стал ждать реакции Шерлока, прикидывая, сколько человек понадобится, чтобы скрутить этого доходягу, если неуклюжие дипломатические ухищрения шотландского монарха не достигнут цели.
Преданный стоял перед королём, чуть склонив голову набок и не отводя непроницаемо-холодного взгляда, словно решая, способен ли Шотландец выполнить свою угрозу или это только блеф.
«Посажу! Запру к чёртовой матери в самой уютной камере. С большим окном и видом на Ферт-оф-Форт. И прикажу кормить три, нет! — четыре раза в день. И пусть там кровать поставят с шёлковыми, мать их, простынями! Пускай мучается!» — со злым весельем проносилось в джоновой голове, пока продолжалась эта молчаливая дуэль.
Преданный первым опустил глаза, едва уловимо обмякнув всем телом.
— Так что ты думаешь? — эта маленькая победа почему-то доставила Джону необъяснимое удовольствие.
— Думаю, в интересах господина мне придётся подчиниться Вам, Ваше Величество, — голос стал ещё тише, и Джон подумал, что, возможно, то напряжение, что потребовалось Преданному для сопротивления, исчерпало большую часть его и без того скудных запасов сил. Словно доказывая эту мысль, Шерлок закрыл глаза и пошатнулся, прижимаясь спиной к стене, чтобы не упасть. Но удержаться на ногах всё равно не удалось и он осел на пол, в последний момент подхваченный крепкими руками быстро среагировавшего короля.
Голова Преданного безвольно качнулась, ложась Джону на плечо, королевской щеки коснулись сбитые тёмные лохмы, когда-то бывшие роскошными шёлковыми кудрями, но их прикосновение не вызвало ни брезгливости, ни омерзения: под своими пальцами, сжимающими кое-как прикрытые рубищем худые плечи, Его Величество отчётливо почувствовал едва поджившие рубцы, чередующиеся с более старыми шрамами, и в его сердце трепыхнулась жалость к несчастному рабу, тут же потеснив весь ранее пылающий там праведный гнев. Джон точно помнил: три месяца назад этих следов не было. Конечно, знак Школы, как и клеймо Магнуссена, были скрыты от зрителей широким наплечником, но остальное было более чем открыто.
Что же нужно было сотворить, чем так прогневать даже такого немилосердного Хозяина, как князь Магнуссен, чтобы заслужить такое? Или это — не следы наказаний, а наоборот — отметины княжеской любви?
