Его Величество закрыл глаза, пытаясь справиться с очередной волной внезапно нахлынувшей боли: если бы всегда для спасения Шерлока было достаточно их Связи и его, Джона, присутствия! Следом опять пришло осознание собственной нынешней бесполезности, и король поспешил отвернуться к плещущему за кормой морю, чтобы скрыть от Лестрейда эту обезнадёживающую слабость.
Чутко уловив внезапно сменившееся настроение сюзерена, Грег учтиво поклонился:
— Если позволите, я взгляну, как там мои ребята, — и, повинуясь едва заметному жесту, удалился, оставив Джона наедине с его томительными печалями.
Сухопутная часть дороги до английской столицы лишь усугубила и без того печальное состояние шотландского монарха: Шерлока — по-прежнему в цепях и под охраной, усиленной явившимися по зову герцогини Кетлер сторонниками убитого князя — отправили в Лондон в карете с плотно закрытыми окнами, не позволив Его Величеству даже попрощаться. Сам же король вынужден был следовать на приличном расстоянии от «бездушного преступника», довольствуясь компанией и поддержкой своей немногочисленной охраны.
В самом Лондоне дела пошли ещё хуже. С каждым часом в столицу прибывали всё новые приверженцы князя Чарльза, которых оказалось на удивление немало, объясняющие свой визит лишь одним: желанием увидеть, как карающая рука правосудия совершит справедливое возмездие. Джон понимал, что сие только повод для всех этих чванливых и высокомерных людишек обвинить Императора в пристрастии и свободном обращении с буквой закона, чтобы и самим получить моральное право на подобные поступки в своих корыстных интересах, но сейчас все эти юридические и дипломатические перипетии мало волновали Его Величество. Имело значение лишь то, что под столь пристальным и дотошным вниманием всякая, и без того жалкая возможность хоть как-то смягчить грозящий Шерлоку приговор становилась абсолютно призрачной.
Шотландец метался по отведённым ему покоям, почти не спал и не ел. И даже тот факт, что вскоре в Лондон начали съезжаться и его собственные единомышленники, прекрасно знающие, каким негодяем был правитель Эплдора, и нисколько не сожалеющие о его гибели, не вселял надежду, ибо никак не мог изменить ожидающей Преданного участи. С каждым днём, с каждым часом Джон чувствовал, как предназначенная для Шерлока петля затягивается вокруг его собственного горла.
Ожидание, являясь невыносимым, будоражило разум и толкало на рискованные, безумные решения и поступки. Не в силах бездействовать вся неуёмная натура молодого короля требовала хоть какого-то применения, пусть и опрометчивого, и до конца непонятного даже себе самому. Именно потому, едва ступив с палубы на твёрдую землю, он тут же отдал распоряжение Грегу лично отправиться в Эдинбург, якобы с докладом для Совета и с письмом для Её Величества. На самом же деле капитану было поручено подобрать полсотни самых надёжных и верных ребят, велев им незамедлительно прибыть в Лондон инкогнито, следуя небольшими группами и разными дорогами, и затаиться в городе, ожидая особых распоряжений Его Величества. Какими будут эти распоряжения, Джон и сам толком не представлял, но то, что они будут — почти не сомневался. Таким же необъяснимым жестом отчаяния было и данное Лестрейду поручение в кратчайшие сроки доставить в английскую столицу леди Хупер — единственную, кто могла подтвердить появление княжеского Преданного неподалёку от Эдинбурга накануне исчезновения Шерлока. Зачем нужна свидетельница, которую, скорее всего, никто даже слушать не станет, король ясно ответить не мог, но это, да ещё доставка анонимного письма, которым хотя бы косвенно подтверждалась попытка заманить шотландского монарха в ловушку, в глазах Его Величества казались не только необходимыми для разбирательства уликами, но и благовидным предлогом, призванным скрыть истинную цель греговой экспедиции.
Всё это было сделано и предпринято почти инстинктивно, в безотчётном желании хотя бы видимости действия, на грани безнадёжности, за чертой которой оставалось лишь то, чего Джон не представлял возможным нарушить, но к нарушению коего двигался с неумолимостью предначертанного судьбой падения.
И всё же перед тем, как окончательно отдаться рушащему все личные запреты безумию, король решился ещё раз поговорить с единственным человеком, кто ещё мог дать ему хоть какую-то надежду.
Попросить о самом большом одолжении в своей жизни.
Дверь в таверну отворилась, тренькнув глуховатым колокольчиком, и впустила в пропахший пивом и жареной свининой полумрак высокую закутанную в плащ фигуру. Светлые пронзительные глаза, сверкнувшие из-под низко опущенного капюшона, быстро привыкнув к сомнительному освещению, отыскали знакомые приметы, и посетитель уверенно направился в самый дальний угол одного из многочисленных в Эсперанже питейных заведений.
