Говорят, когда человек теряет руку или ногу, он ещё очень долго ощущает её присутствие, может испытывать фантомные боли в том, чего на самом деле давно лишился. У Джона же болела душа. И одновременно с тем казалось, что его лишили сразу всех конечностей, только вместо эфемерного присутствия оных он осязал какую-то дурную пустоту, неспособную заполниться уже ничем…
«Врешь, Джон Ватсон Шотландский! Есть чем! Несмотря ни на что, ты счастливчик! Даже в этой ситуации, назло всем и всему, тебе удалось остаться не с пустыми руками! И пусть твой Шерлок далёк теперь, как мираж, о котором когда-то рассказывал странствующий пилигрим, у тебя всё же осталась крохотная его часть, которую ты поклялся защищать и оберегать, которая всегда будет с тобой по-праву. Вот твоё утешение, Ватсон! И не смей говорить, что этого мало! Потому что это не так. Это больше, чем ты мог надеяться в своей жизни — продолжение рода, в том числе твоего собственного, благослови Боже вашу общую, как выяснилось, прабабку. Это, возможно, родные черты, которые всегда будут напоминать о самом дорогом человеке, что был в твоей жизни. Это ещё одно самое дорогое существо — пока не рождённое, но то лишь дело времени… Ты счастливчик, Джон, ты счастливчик.»
Мэри рядом, словно почувствовав направленные на её лоно мысли супруга, вздохнула, и Джон едва удержал собственный ответный вздох. Он не понимал, как можно было ощущать такую нежность к ещё нерождённому ребёнку и одновременно оставаться абсолютно равнодушным к его матери, но он ощущал. И оставался. Недавно промелькнувшая надежда на взаимопонимание и семейное согласие, благодарность за высказываемую вслух поддержку и за утешающие взгляды и жесты улетучились вместе с тем шипящим «нет!», слетевшим с губ дражайшей супруги в зале суда. И как Ватсон после ни пытался убедить себя в том, что ему послышались стальные нотки резкого протеста и раздражение в обычно нежном голоске Мэри, он ничего не мог с собой поделать — все её трогательные слова сочувствия, произнесённые за последние дни, затянулись поволокой фальши и неприятия.
Король покосился на бледное красивое лицо жены, тоже явно погружённой в свои невеселые думы. Испытывал ли он любовь к этой женщине хоть когда-нибудь? Наверное, да. Ну, или считал, что да. До того, как между ними встало её предательство и его чувство вины. До того момента, когда славная и умненькая девушка Мэри из прекрасной родовитой семьи вдруг на глазах превратилась в хладнокровную интриганку, способную подкупать слуг в личных целях и лгать не краснея. До того, как искреннее желание обратилось сначала в пыль, а после в необходимость и суровую обязанность. До того, как он понял, как на самом деле выглядит любовь.
Дождь накрапывал всё сильнее, тяжёлые капли громче и громче барабанили по лакированному дереву корпуса королевского экипажа. Джон был не против. Он хотел грозы. Бури. Того, с чем придётся бороться, того, на что можно переключить унылые размышления, чёрт бы их побрал вместе с его вечной…
Стремительно приближающийся звук галопа нагоняющего карету и понукающего короткими окриками лошадь всадника, заглушая отбивающие ритм небесные хляби и мерное чавканье под копытами движущихся рядом верховых, окатил встрепенувшегося короля словно ушатом холодной воды.
Это не было робкой надеждой сошедшего с ума от печали человека. Это было знание во плоти, натянувшее нить никуда не девшейся (о, Боже!), хотя и абсолютно изменившейся Связи до предела и выбросившее Джона из едва успевшей притормозить на громкий окрик короля: «Сто-о-ой!!!» — движение кареты прямо под ноги чуть было не вставшему на дыбы вороному скакуну.
Соскользнувший со взмыленной лошади человек не был склонен к ненужным расшаркиваниям и долгим приветствиям. Как и сам, вмиг захмелевший от переполняющего его восторга Шотландец, сжавший в своих осторожных, памятующих об иссечённой до кости спине объятиях того, с кем пытался попрощаться на протяжении стольких мучительных часов, и так и не сумевший этого сделать. Объятиях, не претендующих ни на интимность, ни на что-либо иное, кроме выражения искренней радости встречи двух людей, но почему-то заставляющих невольных свидетелей отводить смущённые взгляды.
Один из гвардейцев, повинуясь жесту Лестрейда, взял под уздцы скакуна Шерлока с намерением поводить того вокруг размеренным шагом, дабы охладить едва не загнанного красавца, пока двое встретившихся после жуткой по своей сути и такой же по продолжительности разлуки не станут способными отцепиться друг от друга и вернуться в окружающую их действительность.
Наконец, придя в себя и осознав некоторую неловкость, Джон отпустил своего бывшего Преданного, легко читая в озёрной глубине потрясающих глаз ответную нежность и смятение. Улыбнулся:
— Ваше Высочество.
Шерлок, блеснув весёлыми искрами во взоре, усмехнулся, запоздало склоняясь перед дальним родственником. И тут до Джона дошло.
— Ты знал! Ещё тогда, когда я предложил тебе титул! Шерлок, ты же знал!
Тот, выпрямляясь и отводя в сторону смущённый взгляд, согласился:
— Ну… Я подозревал.
