Оправдывая худшие предположения короля, вражеский отряд, отойдя от прибрежной полосы на каких-нибудь триста ярдов, повернул налево и направился прямиком к Данеру, произведя среди понадеявшихся на личное присутствие Его Величества и уверовавших в собственную защищённость обитателей ужасную панику и хаос. Перепуганные горожане, выбегая из дома в том, в чём их застала беда, хватая кто детей, кто оружие, а кто и наиболее ценное имущество, поспешили к крепости, вновь ища спасения за её стенами. Ирландцы же, наступая с неумолимой неотвратимостью, ринулись вслед за беженцами, почти без усилий сминая пытающихся оказать сопротивление жителей, а также немногочисленных шотландских воинов из патрулирующих город дозоров, которые ценой своей жизни старались прикрыть мирных граждан от безжалостного оружия интервентов.
Сие жестокое зрелище ни сострадательное сердце Шотландца, ни его уязвлённая рыцарская гордость вынести уже не смогли. Не отводя глаз от бурлящего, всё более окрашивающегося кровью человеческого потока, он повернулся к замершим в готовности командирам:
— Всех стрелков на восточную стену. Пусть занимают верхний и средний ярус обороны и открывают огонь, как только прицельная стрельба станет возможной. Нам не нужны случайные жертвы. — И тут же зыркнул на вытянувшегося в струнку лейтенанта Фергюссона: — А вы что стоите? Немедленно отворить ворота — мы должны впустить горожан, пока их полностью не перебили. Капитан! — это уже относилось к Лестрейду, внимательно ловящему каждое монаршее слово. — Возьмите мою личную охрану и ещё полсотни всадников и прикройте гражданских. Просто прикройте, никакого лишнего героизма! И пусть солдаты готовятся к атаке: мы нанесём ответный удар сразу после того, как мирные жители будут в безопасности.
Командир лейб-гвардии, снедаемый жаждой действия, а потому откровенно удовлетворённый порученным заданием, кивнул государю почти с благодарностью и тут же приступил к исполнению приказа с присущей ему ответственностью. Не прошло и десяти минут, как сотня конников под предводительством отважного капитана вылетела через распахнутые настежь ворота крепости и устремилась навстречу данерцам и их преследователям, разделяясь на две равные части и обходя толпу с флангов.
Ирландцы, заметив приближение королевских гвардейцев, мгновенно поумерили лихость, с которой ещё минуту назад наседали на беззащитных горожан, и поспешили собраться в шилтроны, ощерившиеся джеддартами*** и копьями, представляющими немалую опасность для несущихся во весь опор лошадей. Избавившиеся же от преследования мирные жители ринулись под защиту вновь готовой принять их цитадели, в то время как стрелки, не опасаясь больше в сутолоке попасть в кого-либо из своих соотечественников, открыли по неприятелю массированный огонь, компенсируя недостаточную из-за всё ещё значительного расстояния прицельность настоящим шквалом стрел и пуль.
Прикрываясь щитами, вражеские солдаты сперва попятились, спотыкаясь о собственных убитых и раненых, а затем и вовсе побежали, подгоняемые свистом и улюлюканьем вдохновлённых столь лёгкой победой шотландцев, вновь взявших верх — традиционно и вполне предсказуемо.
Капитан Лестрейд, провожая чужаков взглядом хищника, вынужденного отказаться от почти пойманной добычи, с видимым сожалением отдал конникам приказ вернуться в крепость, в душе надеясь, что король ещё даст ему и его ребятам возможность продемонстрировать коварным соседям мощь шотландского оружия.
Но как бы Ватсону ни хотелось немедленно уничтожить зарвавшихся оккупантов, он, памятуя о высказанных Шерлоком предположениях, да и сам подозревая в противнике скорее хитрость, нежели беспросветную глупость, не спешил атаковать заметно поредевшие после обстрела ряды неприятеля, который, ретировавшись на недоступное для стрельбы отдаление, остановился, перегруппировываясь. Это выглядело странным, но ирландцы, казалось, не обращали никакого внимания на оставшихся на поле боя раненых соплеменников, чьи стоны оглашали окрестности, вызывая в сердцах эдинбургских подданных борющееся с ненавистью сострадание. Мучения несчастных, пусть они и были врагами, не доставляли обитателям крепости никакого удовлетворения, являясь живым напоминанием о том, почему худой мир всегда бывает лучше доброй войны.
Стараясь унять нетерпение, подстрекающее сейчас же вывести две сотни имеющихся в распоряжении конников, из которых четверть составляла его личная, подготовленная по высшему разряду охрана, а остальные были опытными стрелками, чьи арбалеты редко промахивались даже во время стремительной скачки, Джон, в ожидании сведений от высланных вглубь острова дозоров, наблюдал за противником сквозь узкие бойницы брустверной стены, в сотый раз проигрывая в голове разработанный до мельчайших деталей план атаки.
