— Дух Магнуссена, — голос Холмса звучал совершенно серьёзно, и когда он, наконец, взглянул на государя, тот невольно поёжился: никогда ещё его друг и возлюбленный не казался Шотландцу таким выбитым из реальности, таким заледеневшим. Шерлок двинулся на него, бормоча, точно безумец: — Кто ещё мог свести сторонников князя и короля Бору? Только он способен на такое, только у него были возможности и желание совершить подобное. Либо тот, в ком его дух смог найти себе пристанище. Никто другой не осмелился бы. Его рука, его почерк… А я не знаю, как противостоять призракам, Джон… Я не представляю, как мне защитить тебя… — взгляд его метался, перескакивая с одной черты джонового лица на другую, цепляясь за каждую, но ни на одной не останавливаясь, секундно ускользая на видимые в проём бойницы окрестности и возвращаясь снова, чтобы вновь блуждать по синеве обеспокоенных глаз, нахмуренному челу, напряжённо сжатым губам…
— Слушай, Шерлок, — Ватсон бережно коснулся ладонью плеча любовника. — Всему можно найти разумное объяснение. Правда? На то и существует твой великий мозг. Давай будем опираться на то, что точно известно, на конкретные факты…
— Когда отбросишь невозможное, то что осталось, даже неправдоподобное, является истиной, — слова Преданного прозвучали недоступным разумению заклинанием, и с каждой произнесённой принцем фразой Его Величество всё больше тревожился о душевном здоровье избранника. Неужели убийство князя и собственная, последовавшая за этим почти что смерть всё же повредили этот светлый и, казалось, ничем не ограниченный ум?
— Ты о чём?
— Ты видишь — я напуган, Джон. Напуган, — мужчину била крупная дрожь. Он отстранился от Ватсона, с каким-то суеверным удивлением взирая на свои трясущиеся руки и всё более возбуждаясь: — Мой разум подводит меня. Так же, как и тело. Я не могу понять логику происходящего, не могу просчитать, кто за этим стоит. У меня лишь один вариант. Но он невозможен! А значит — во мне есть какой-то дефект, и я больше не смогу уберечь тебя от опасности!
— Для начала тебе следовало бы позаботиться о собственной безопасности, друг мой, — не удержался от упрёка король. — Сегодня во время последней схватки — что это было? Тебя же чуть не убили! Как ты мог допустить такое? И почему рука не перевязана? Доктор осматривал твою рану?
— В том-то и дело! — голос принца едва не срывался на крик. — И причём здесь рука? Мой мозг повреждён, в его механизм попал посторонний мусор… Чувства… Они мешают мне трезво мыслить, Джон! Жалость. Сострадание. Страх. Мне не следовало позволять им овладеть собой! Это была ошибка.
— Ты человек, Шерлок, и не можешь не совершать ошибок! — Ватсон часто заморгал, стараясь сдержать бушующие эмоции и подбирая нужные слова. — Но чувства — это не ошибка. Они делают людей людьми. Помогают принимать правильные решения. Позволяют любить и получать любовь. А в том, что сейчас происходит с нами, не виноват ни ты, ни твои чувства. Ты зря…
— Не виноват?! — и без того измученное лицо исказилось ещё больше, а с губ Преданного сорвался короткий злой смех. — Как же Вы ошибаетесь, мой король! А кто же виноват во всём? — Он сделал рукой жест, словно хотел охватить пространство далеко за пределами крепости. — Во всех этих смертях, в сотнях окончившихся здесь жизней, в том, что Ваши подданные предают Шотландию? И не только в этом…
— Я должен был тебя послушать! Я должен был обратить больше внимания на предупреждение Майкрофта! Я должен был заранее мобилизовать флот! Я не имел права поступать настолько легкомысленно, переоценив свои силы и недооценив врага, раз уж мы заговорили о чьей-то вине! — прервал словесное самоистязание Шерлока король, горько морщась от того, что уже несколько часов не давало покоя, свербя в сознании роковым и поздним прозрением. — Не смей считать себя ответственным за всё. И не смей обвинять в чём-то свои чувства. Это лучшее, что могло с тобой… с нами случиться. Послушай… — Ватсон вновь попытался коснуться вздрагивающего, точно в лихорадке, плеча. — У того, что происходило и происходит, есть лишь один подлинный виновник — князь Магнуссен со своими непомерными амбициями и аппетитами. А ещё то, что я всегда был его главным политическим и нравственным оппонентом. Это была наша с Чарльзом война, в которой тебе просто не повезло стать оружием. Которое, между прочим, вместо гибели принесло мне спасение, — синие глаза озарились ласковым благодарным сиянием, но голос стал твёрже: — Что же касается кучки несчастных перебежчиков, обманутых лживыми посулами врагов и собственными обидами или невежеством — то какое отношение имеешь ты к их добровольному выбору?
— Они считают меня колдуном, а тебя — грешником, обольщённым моими мерзкими чарами, — вспоминая убитого доктором Бэрримором предателя, печально ответил Преданный. — И если бы я вёл себя иначе…
