— Доля правды тут, может, и есть, — горячо парировал Шотландец, — да только если не твой язык, так что-то другое заставило бы этих глупцов поступить именно так. Когда сердцевина гнилая — весь плод пропадает. Ты лишь помог отделить подпорченный и больной орган от здорового тела. Так что и здесь тебя скорее благодарить надо, а не винить. — Ватсон усмехнулся, грустно и даже слегка обиженно: — Хотя язык твой, правду говоря, порой действительно напоминает жало.
Шерлок взглянул на короля вопросительно, словно не понимая, что он ещё мог натворить, кроме уже названного.
— Ты даже не представляешь, как мне больно слышать сожаления о твоих проснувшихся чувствах, — пояснил монарх на этот невысказанный вопрос. — Неужели ты действительно раскаиваешься в том, что позволил своему сердцу открыться? Что впустил в него тех, кто стал твоими друзьями? Что получил возможность сострадать? — голос Его Величества снизился почти до шёпота. — Что подарил мне не только свою преданность, но и любовь? И что смог принять мою любовь в ответ?
Глаза Преданного расширились от покаянного изумления, когда он вдруг осознал, насколько жестокими были для возлюбленного его слова, насколько глубоко могли ранить Джона высказанные в отчаянии жалобы и сетования. Ватсон сделал всё, чтобы вернуть своему избраннику истинную сущность, настоящую человеческую душу, он дал ему свободу и право делать выбор, множество раз рисковал жизнью, спасая, и, в конце концов, отдал своё собственное сердце. А что получил взамен? Жалкий лепет напуганного мальчишки? Глупый скулёж? Почти что обвинения? И это в момент, когда королю, как никогда, нужна его поддержка, его ум, сила… Да Шерлок попросту предал любимого, покинул на произвол судьбы, захваченный сомнениями, призраками и страхами за свой бесценный разум! Самовлюблённый идиот! А ведь это мгновение, эта ночь — возможно всё, что у них осталось…
— Нет. Джон, — медленно, будто рывок за рывком выбираясь из глубокого мрака, в который сам же себя и загнал, произнёс Холмс, — об этом я не жалею.
— Тогда какого чёрта?.. — начал Шотландец, чувствуя прилив какой-то странной злости — не столько на Шерлока, сколько на те обстоятельства, что привели их к этому разговору, к этим сомнениям и необъяснимому непониманию.
— Потому что ты прав, Джон. Я — человек, и совершаю ошибки, как и все остальные. Потому что боюсь. За тебя. За нас. И не знаю, что делать! — в порыве эмоций принц схватил Ватсона за плечи и даже несколько раз хорошенько его встряхнул, впиваясь в распахнувшиеся от неожиданности монаршие глаза сверлящим взглядом. — Помоги мне, Джон! Не позволяй мне больше думать об этом, хоть ненадолго, иначе я просто сойду с ума от всего. Не позволяй мне говорить, я потом пожалею о сказанном. Я хочу одного — быть с тобой! Любить тебя. Я не могу потерять это, не хочу потерять! Но я не всесилен, и ты всё равно можешь погибнуть, и, возможно, не в моей власти будет спасти тебя даже ценой собственной жизни. Только Бог знает, что нас ждёт. Я — нет. И потому с ума схожу от отчаяния. Не позволь мне сойти с ума, Джон!
Не понимая, как он может удовлетворить эту безумную просьбу, этот душераздирающий крик о помощи, Ватсон секундно замер в руках возлюбленного, словно каменное изваяние.
Шерлок мучительно застонал, запрокидывая голову и беззащитно обнажая стройную шею, подставляясь, провоцируя, требуя безумства в ответ — горячего, страстного, возвращающего вкус жизни. И Джон, следуя не разуму, а вспыхнувшим с непреодолимой силой инстинктам принял вызов, бросаясь в любовь, словно в бой, в бешеный танец на грани жизни и смерти. Надрывая одежду, впиваясь в нетерпеливо трепещущую плоть жадными ртами, не заботясь о случайных свидетелях, они накинулись друг на друга, деля на двоих всю накопленную боль и безысходность, тяжёлый груз вины и почти нелепую надежду на некое, скорее всего, совершенно немыслимое чудо.
Оперевшись спиной о грубую кладку древней стены, заключив Джона в двойные объятия, Шерлок брал своё, отдаваясь, как в последний раз. И угадывая, ощущая обречённость любовника, Ватсон зло рычал — прекрати! не смей! — всаживаясь со всего размаху, понимая, что делает больно, но не имея сил остановиться, чувствуя, что Преданный сейчас желает этой боли, как и он сам, заражённый горячкой захватившего их безумия. Ощущая каждую клеточку выгибающегося в его руках крепкого тела, захлёбываясь обжигающим желанием всякий раз, когда его слуха касался очередной несдержанный вздох, Джон страшился лишь одного — не удержать, потерять, и вместе со всё ускоряющимися толчками сквозь стиснутые зубы монарха стало вырываться исступлённое: — Мой! Никому! Ни за что! — подводя к последней черте, к сладостно-мучительному финалу, к выплеску, одновременно с которым, вместо так и не произнесённого «не отдам», сумерки каземата разорвал протяжный и отчаянный вой, растворившийся в запахе мускуса и пота. Шерлок застонал в ответ, прижимаясь ещё крепче, покоряясь, соглашаясь, беря всё, что Джон мог и готов был дать ему в этот развернувшийся до бесконечности и до боли короткий миг…
