Торопливые шаги, гулко отдающиеся под низким сводчатым потолком, возвестили о том, что упомянутый служитель панацеи вовсе не собирался пренебрегать своими обязанностями, прибыв на зов монарха со всей возможной поспешностью. Мистер Фергюссон, само собой, вкратце объяснил лейб-медику, зачем он так срочно понадобился государю, и всё же увидев покоящегося на импровизированном ложе пациента, лик которого в дрожащем свете факелов напоминал скорее посмертную гипсовую маску, нежели лицо живого человека, Джон Бэрримор не удержался от сокрушённо-сострадательного «о, мой Бог!», вызвав тем самым недовольный вздох Шотландца, сопровождаемый красноречивым жестом, предлагающим доктору заняться осмотром пострадавшего вместо сочувствующих оханий.
Господин Бэрримор тотчас присел по другую сторону носилок, следуя не только велению короля, но и своему профессиональному долгу, и аккуратно откинул край укутывающей Его Высочество накидки.
— Посветите-ка, — бросил он, прикасаясь осторожными пальцами к покоящейся поверх перевязанной груди руке и чутко вслушиваясь в едва уловимый под кожей запястья пульс. Но как только пламя поднесённого одним из офицеров факела осветило Холмса, безжалостно открывая взорам присутствующих его искалеченную плоть, Джон Бэрримор, побледнев, не смог удержаться от ещё одного восклицания, теперь уже поминающего врага человеческого.
— Дьявол! — слово, невольно сорвавшееся с уст лекаря, тут же отразилось во взоре монарха вспышкой едва укрощённого страдания. Молодой доктор, осознав свою оплошность, поспешил придать физиономии обнадёживающее выражение:
— Возможно, всё не так критично, как кажется на первый взгляд, сир, — неуклюжая попытка успокоить государя была неожиданно прервана подавшим голос мистером Кеннеди:
— Его Высочество ранили в спину. Наконечник стрелы засел глубоко, да и падение с башни, наверняка, привело к множеству травм…
— С какой ещё башни? — вынужденный на время осмотра несколько отстраниться от Шерлока, король, в безотчётном стремлении восстановить столь необходимый сейчас Преданному физический контакт, завладел его рукой, накрыв её собственной бережной дланью, и метнул на экс-коменданта возмущённо-вопросительный взгляд. — Какого дьявола вы вообще здесь оказались?!
Капитан Барклай, опешив от грозного окрика, промямлил в своё оправдание нечто невнятное, но яростное негодование, бушующее в душе Шотландца наравне с жалостью и страхом, уже нашло повинную голову и теперь готово было излиться на неё со всей своей испепеляющей силой.
— Объяснитесь, господин Кеннеди, — синие глаза на ставшем вдруг непроницаемым лице монарха были подобны двум отточенным стрелам, вонзающимся в самое сердце оробевшего вояки. — Я правильно помню, что мной было отдано распоряжение о вашем аресте? И что вы в данный момент должны быть в камере? Не так ли? Или память меня обманывает?
Сопровождаемый тихим стоном едва уловимый трепет длинных пальцев, нашедших надёжный приют в источающей животворное тепло королевской ладони, заставил Джона без промедления обернуться к источнику своих самых больших радостей и тревог. Мгновенно позабыв о несчастном капитане, Его Величество заботливо склонился над в очередной раз обретённой пропажей, всей душой надеясь на проблеск желанной бирюзы из-под дрогнувших ресниц. И хотя глаза, распахнувшиеся навстречу молчаливому зову Ватсона, не могли сейчас похвастаться знакомой безупречной ясностью, выражение их было вполне осмысленным и почему-то виноватым.
— Не наказывай его, Джон… — каждое слово давалось раненому с заметным трудом, сшелушиваясь с потрескавшихся губ сухим, застревающим в горле шёпотом. — Это я. Я взял его с собой… Он — моя записка тебе.
— Записка? Какая ещё записка? — весь ужас пусть и не случившейся, но более чем возможной потери, наслоившись на жуткие и по-прежнему яркие воспоминания о перенесенных ранее испытаниях, вдруг обрушился на шотландского монарха, подобно оглушающим и сбивающим с ног водам горного водопада. И он, захлебнувшись приступом омерзительно-липкой паники, не успев дать себе отчёт в происходящем, невольно позволил клокочущему в груди гневу сменить направление, переметнувшись с понурившего голову коменданта на неисправимо самоуверенного гения, среди многочисленных талантов которого умение рисковать собственной жизнью было едва ли не главным. Злость, секундно помутив рассудок Ватсона, до неузнаваемости исказила его обычно добродушные черты, залив бледное от перенесённых тревог лицо пылающей краской, заставив ноздри сердито раздуться, а ещё мгновение назад движимую лишь ласковым участием руку жёстко, до боли сжать беззащитную кисть своенравного упрямца: — Опять?! Да какого чёрта, Шерлок! В какую петлю ты на этот раз сунул свою голову?!
— У меня не было выбора… — глухой, хриплый шёпот оборвался, но сожаление и раскаяние, переполнившие подёрнутый пепельной дымкой страдания взгляд Преданного, разом погасили бушующую в королевском сердце ярость, оставив после неё лишь ядовитый привкус невыносимого бессилия.
