Разумеется, входящие в состав Империи государства всегда с большой надеждой ждали своей очереди принимать у себя Совет. Особенно это касалось небольших стран, хотя и крупные державы не упускали счастливой возможности, правда, по совершенно другой причине. Блеснуть перед соседями особым шиком, похвастаться собственными достижениями, пустить пыль в глаза — что может быть приятней, если уж нет возможности проявить своё превосходство на поле боя? Тем более, что это намного эффектнее и безопасней.
Но принимая у себя высоких гостей, хозяин Эплдора преследовал ещё одну, особенную цель, отличную от банальных и предсказуемых чаяний его соседей.
Будучи сам развращённым до мозга костей, циничный, пресытившийся всеми земными благами сибарит, он никогда не относился серьёзно к таким неуловимым и нематериальным вещам, как честь, долг, дружба, любовь или милосердие. Подобные понятия были князю далеки и чужды, а посему не вызывали в его душе — если таковая вообще имелась — ничего, кроме насмешки и раздражения. Поэтому всякий раз, когда предоставлялась такая возможность, Чарльз Магнуссен всячески старался доказать окружающим, что люди по природе своей — подлые и лживые твари, способные на любое самое отвратительное действие, если для этого возникнут благоприятные условия. И князь никогда не гнушался эти самые условия для других создавать, испытывая истинное удовольствие, когда его теория получала реальное подтверждение — это давало ему уверенность в истинности его собственных принципов и ценностей.
Имея в своём подчинении относительно небольшие владения, Чарльз Магнуссен при этом умудрялся быть довольно влиятельным политиком, которого если и не уважали, то, по крайней мере, многие опасались. Ходили упорные, хотя и ни кем не подтверждённые слухи, что князь промышляет грязными делишками: вынюхивая и выкупая самые различные тайны и секреты о сильных мира сего, он весьма умело использует шантаж и манипуляцию, иногда просто продавая имеющуюся у него информацию, а иногда применяя её для давления на власть имеющих. Поговаривали, что даже нынешнего приёма он добился подобным шантажом, хотя Джон в это и не верил: очерёдность стран была расписана чуть ли не со времени создания Империи, и с тех пор никаких изменений в утверждённый список не вносилось. Всё-таки были сферы, в которые даже Магнуссен не мог протянуть свои потные ручонки.
К таким сферам относилась и репутация Джона Хэмиша Ватсона, своей незапятнанностью соперничающая со свежевыбеленным полотном. Король Шотландии искренне надеялся, что подобное обстоятельство очень досаждает его идейному противнику, поскольку лишает его излюбленного оружия — шантажа.
Если и было в чём попрекнуть Джона, то разве что в некоторой слабости к женскому полу, но разве это такой уж недостаток? Во-первых, кто из мужчин этим не страдает? А во-вторых, со своими не так уж чтобы и многочисленными дамами Его Величество был всегда добр, щедр и великодушен, так что дамы эти никогда и ни на что не жаловались, а даже наоборот — были весьма благодарны: кто за дорогое украшение, кто за уютный домик, а кто и за приличное приданное. Во всяком случае, всё всегда начиналось по взаимному согласию и заканчивалось без всякого ущерба для участников. Ну, может же у мужчины, тем более — у короля, быть невинная слабость?
В остальном король Джон был почти безупречен: и как правитель, и как человек, — и любой из его подданных мог не задумываясь поклясться в этом, положив руку хоть на десять Библий.
Утомлённый дорогой, мыслями и волнениями предстоящей схватки с Магнуссеном — а что схватка между ними состоится, пусть даже и словесная, но от этого не менее значимая, Джон не сомневался, слишком уж непримиримыми противниками они были — король наконец уснул.
Сон, который ему приснился, был очень приятен. Зелёный луг, на котором ярким пятном манил взор шёлковый, расшитый цветами навес. Плед, аккуратно расстеленный под импровизированным шатром просто на траве, корзинка для пикника, полная всяких аппетитных вкусностей, вокруг бегает пара очаровательных белокурых ребятишек, пытаясь поймать сачком лимонного цвета бабочку. Удобно устроившись на пледе, откинувшись назад стройным телом, за их весёлой вознёй наблюдает милая и хорошенькая женщина — их заботливая и нежная мать и его любящая и любимая жена. Во сне Джон подставлял лицо тёплым солнечным лучам и улыбался, сквозь прищуренные веки поглядывая на сию идеалистическую картинку. Это было счастье — настоящее и несомненное… До обидного быстро исчезнувшее, когда зычный голос, ворвавшийся в сновидение из реального мира, громко позвал его, выдирая из личного маленького рая.
Джон нехотя открыл глаза и улыбнулся вслед уплывшему в никуда ореолу безмятежного видения. Женщина из сна очень походила на одну из его придворных дам. Мэри, Мэри Морстен.
