— Да погоди ты! Смотри — никакого льда!
Он потянулся к отражению. Кончики пальцев коснулись поверхности.
Озеро дрогнуло. Рябь пошла кругами от точки касания. И в этой ряби Лазарь увидел не одно отражение — сотни. Тысячи версий себя. Здоровых, больных, молодых, старых, живых, мертвых.
А потом лед под ногами стал жидким.
— Твою ж...
Провалились оба. Гордей успел схватить брата за шиворот, но поздно — озеро уже засасывало их, как голодный рот.
— Держитесь! — Степаныч бросился к краю, протянул руку.
Но его пальцы прошли сквозь братьев, словно те были миражом.
— Мертвые не отражаются правильно! — крикнул он вслед. — Не верьте им! Это Мара!
Темнота сомкнулась.
***
Падение было недолгим, но приземление — мягким. Слишком мягким. Лазарь ожидал удара, боли, хруста костей. Вместо этого — словно упал на перину.
Открыл глаза.
Коридор из зеркал. Бесконечный, уходящий в обе стороны. Стены, пол, потолок — сплошные отражающие поверхности. В каждой — он, но разный. Здесь улыбается, там хмурится, тут машет рукой.
— Гор? — голос отразился эхом, вернулся искаженным. — Гор, ты где?
— Здесь, — братский голос звучал приглушенно, словно через стену. — Не двигайся. Я иду к тебе.
Лазарь замер. В зеркалах его отражения тоже замерли. Почти все. Одно — в дальнем конце коридора — продолжало идти.
— Эй! — крикнул Лазарь. — Стоять!
Отражение обернулось. Улыбнулось. И исчезло за поворотом.
— Ах ты...
Шаги Гордея приближались. Наконец старший брат вывернул из-за угла. Двустволка наготове, лицо напряжено.
— Док, ты цел?
— Вроде да. Только... — Лазарь огляделся. — Где мы?
— Судя по декору — внутри Мары. Или того, что от нее осталось.
— Разве мы ее не убили?
— Видимо, только вывели из строя. Такие, как она, не умирают. Только меняют форму.
Температура была странной — не холодно, не жарко. Комфортно. Слишком комфортно для Нави.
— Не нравится мне это, — Гордей изучал отражения. — Почему она нас не атакует?
— Может, слабая еще?
— Или ждет чего-то.
Они двинулись по коридору. Зеркала множили каждое движение, создавая иллюзию толпы. Иногда отражения отставали на долю секунды — жутковатый эффект рассинхрона.
За поворотом — развилка. Три коридора в разные стороны.
— Куда? — спросил Лазарь.
— Без понятия. Давай...
— Сюда! Идите сюда!
Детский голос. Из левого коридора выбежал мальчик лет восьми. В свитере с оленями, джинсах, кроссовках. До боли знакомый.
— Лазарик! — мальчик помахал рукой. — Ну что ты копаешься? Пошли играть!
Лазарь сглотнул. Это был он. Маленький он.
— Док... — предупреждающе начал Гордей.
— Я знаю. Но посмотри.
Из того же коридора вышел второй мальчик. Постарше, лет одиннадцати. Серьезный, сосредоточенный. Маленький Гордей.
— Лазарь, перестань дурачиться, — сказал он тоном, копирующим взрослого. — Нам нужно найти выход.
— Вечно ты портишь веселье! — маленький Лазарь надул губы. — Пошли лучше в прятки играть! Как раньше!
— Какие прятки? Мы в ловушке!
— Ну и что? Можно же немного повеселиться!
Братья переглянулись. Детские версии были идеальными — каждая черта, каждый жест. Память услужливо подкинула воспоминания — точно, Лазарь именно так надувал губы, когда обижался. А Гордей всегда говорил «перестань дурачиться» именно с такой интонацией.
— Помните эту игру? — маленький Лазарь подпрыгивал на месте. — Мы так любили! Прятались по всему дому, дед искал!
— И что было, если дед не находил? — спросил взрослый Гордей.
Дети переглянулись.
— Не помним, — честно признался маленький Гордей. — Но точно что-то хорошее!
— Или плохое, — добавил его брат. — Но интересное!
— Идемте! — маленький Лазарь схватил взрослого за руку.
Прикосновение обожгло холодом. Не простым холодом — мертвым. Лазарь дернулся, вырывая руку.
На запястье остался черный след — как от обморожения.
— Нехорошо дергаться! — обиделся мальчик. — Мы же семья!
— Семья не оставляет ожоги, — Лазарь потер запястье.
— Это не ожог! Это... это... — маленький Лазарь растерялся. — Это дружеская метка!
— Дружеская метка сейчас будет у тебя на заднице, — пробормотал взрослый.
Дети начали меняться. Едва заметно — черты лица расплывались, становились менее четкими. Как фотография, попавшая под дождь.
— Вы не хотите играть, — констатировал маленький Гордей. — Почему?
— Потому что вы не мы.
— Мы — это вы! Только лучше! Счастливее! Без всех этих взрослых проблем!
— Без проблем не бывает счастья, — Гордей поднял двустволку. — Уходите. По-хорошему.
— А если по-плохому? — маленький Лазарь улыбнулся слишком широко.
И бросился вперед.
Скорость была нечеловеческой. Маленькое тело врезалось в Лазаря, повалило на зеркальный пол. Детские руки — теперь с когтями — полоснули по груди, разрывая куртку.
— Будешь! Играть! С! Нами!
Гордей схватил нападавшего за шиворот, отшвырнул. Ребенок ударился о стену, рассыпался осколками. Но осколки тут же начали собираться обратно.
— Бежим!
Они рванули по среднему коридору. За спиной — топот детских ног и смех. Жуткий, механический смех заводной игрушки.
***
