Степаныч сделал большой глоток, словно смывая воспоминание.
— А девчонка... она дошла до пятнадцатой. Обернулась ко мне и прошептала: «Слова — это якоря души». Больше не проронила ни звука. Никогда.
— Монах молился без слов... — задумчиво повторил Лазарь.
— Ага. Самые важные слова он говорил в тишине. Иногда молчание — это тоже речь. Просто другая.
Лазарь покосился на спящего брата. Гордей всегда говорил важное коротко, а чувства показывал делами. Может, он молчаливый монах их маленькой семьи?
— А что наверху лестницы? — спросил он.
— Не знаю. Никто не поднимался выше двадцатой ступени. И не хочу знать. — Степаныч встряхнулся, словно стряхивая видение. — Ладно, забудь. Вы туда не пойдете. Надеюсь.
***
— Хочешь философскую? — Степаныч повеселел. — Был тут один... Виктор. Художник. Талантливый, собака. Но ни одной картины за жизнь не закончил.
— Перфекционист?
— Перфек... что? — Степаныч нахмурился. — Говори по-человечески.
— Ну, который всё идеально хочет сделать.
— А! Вот оно что. У нас таких занудами звали. Так вот, этот зануда всё ждал идеального момента. «Вот еще мазок, еще штрих, еще чуть-чуть...» Тридцать лет одну картину писал. «Начало» называлась.
Степаныч усмехнулся, но в усмешке была горечь.
— Девушке тридцать лет признаться не мог. «Вот похудею, вот зарплату подниму, вот квартиру куплю — тогда скажу». Она замуж вышла. За другого. Нормального. Который не ждал идеального момента для любви.
— И как он умер?
— Инсульт. В пятьдесят восемь. Прямо у мольберта. Кисть в руке, «Начало» на холсте. В Нави попал — обрадовался! Времени теперь вечность! Можно всё доделать! Идеально сделать!
— Чую подвох.
— Правильно чуешь. Костяной Куратор выслушал, усмехнулся. Дал что хотел. Теперь Виктор сидит в Зале Незавершенного. Картины пишет — холст обновляется каждую полночь.
Степаныч помолчал, глядя на искры, улетающие в темноту.
— Видел я его лет пятьдесят назад. Всё сидит. А завтра не наступает. Только вечное «почти» и «еще немного».
— Грустно, — Лазарь поежился. Не от холода — от узнавания.
— Это еще не самое грустное. Хочешь настоящий кошмар?
— Валяй.
— Профессор был. Андрей Михалыч. Память — феноменальная. Всё помнил. Каждый день жизни. Каждое лицо. Каждую боль.
Степаныч говорил теперь почти шепотом.
— Жена от рака умерла. Он каждую секунду её мучений помнил. В деталях. Запах больницы. Как она худела. Как просила не смотреть, когда волосы выпадали. Последний вздох. Всё.
— Херово.
— Сам помер от горя. Думал — в смерти забвение найдет. Ха. Ха. Ха.
Три коротких смешка, как удары молотка.
— Навь его «наградила». Теперь он помнит не только своё. А ВСЕХ, кого встречает. Автоматически копирует память умерших. Миллиарды жизней в голове. Каждая смерть. Каждое предательство. Каждая потеря.
Лазарь сглотнул. Это было слишком близко. Он сам видел смерти — будущие смерти тех, кого спасали. Но хотя бы не все сразу.
— И что с ним?
— Сидит в Башне Памяти. Пытался вырвать себе мозг — бесполезно. Мертвые регенерируют. Кричал, чтоб стерли — но кто ж в Нави милосердие проявит? Теперь он — библиотека всех страданий мира. И читает себя вечно. Без возможности закрыть книгу.
Они помолчали. Костер догорал, приходилось подкидывать сухие ветки. Откуда в Нави сухие ветки — лучше не думать.
***
— А вот это... — Степаныч оживился. — Это про половину Нави. И про половину живых. Соколов! Вот это был фрукт.
Он булькнул из фляги с особенным удовольствием.
— Всю жизнь копил. Не деньги — моменты. «Вот выйду на пенсию — поеду в Париж». «Вот дети вырастут — займусь музыкой». «Вот доработаю — начну жить».
— Знакомо, — кивнул Лазарь.
— Еще бы! Списки вел. Что посмотреть, куда съездить, что попробовать. Откладывал отпуска — деньги нужнее. Откладывал радости — потом успею. Откладывал жизнь — сначала обязанности.
— И?
— Помер за две недели до пенсии. На работе. Прямо над отчетом упал. Ха!
Степаныч не смеялся. В его «ха» было слишком много горечи.
— В Нави его встретил Хранитель Несбывшегося. Показал комнату. Там — всё, что он откладывал. Билеты в Париж. Гитара. Книги. Письма друзьям. Фотоаппарат. Кисти. Всё, чем хотел заняться «потом».
— Ну, хоть в Нави смог...
— Хрен там! «Пользуйся!» — сказал Хранитель. Соколов обрадовался. Схватил гитару — струны молчат. Взял кисти — краски серые. Открыл книгу — буквы расплываются. Билет в Париж... Ну ты понял.
— Почему?
— Потому что в Нави можно взять только то, что уже прожил. А то, что отложил — остается муляжом. Формой без содержания. Сидит теперь среди своих «потом». Миллионер несбывшегося. Самый богатый нищий во всей Нави.
— Мы с дедом хотели на рыбалку... — вдруг сказал Лазарь. — Десять лет хотели.
— Всё некогда было?
— Ага.
— Вот! А теперь — всё время мира есть. Только деда нет.
Лазарь кивнул. В горле встал ком. Сколько всего они откладывали «на потом»? Сколько разговоров, объятий, простых моментов?
***
— Степаныч... — Лазарь помолчал, собираясь с духом. — А ты сам? Как сюда попал?
Долгое молчание. Только угли трещат. Степаныч смотрел в огонь, как будто видел там что-то кроме углей.
— Правда хочешь знать? Не понравится.
— Мы уже столько дерьма видели.
