— Это другое дерьмо. Личное.
Ветер принес еще один обрывок — старческий, дрожащий.
Степаныч дернулся, будто услышал, но промолчал.
Еще один голос, женский, молодой.
Лазарь покосился на проводника. Тот сидел, ссутулившись, словно под грузом всех этих голосов.
— Бородино, — наконец выдавил он. — Великая битва! Я там был... Ага, был. Целых пятнадцать минут.
Фляга дрогнула в руке.
— Мне тридцать восемь было. Из тверской деревни. Первый раз из дома так далеко. Думал — герой буду, французов бить. Офицер сказал — за Веру, Царя и Отечество! Ура кричали. Я громче всех.
Он криво усмехнулся.
— А потом началось. Знаешь, как звучит картечь? Не в кино — в жизни? Как мясник рубит. Только мясо — твои друзья. Ваня из соседней деревни — пополам. Петька, с которым водку пили — башки нет. Офицер кричит «Вперед!», а у него кишки наружу.
Степаныч сделал большой глоток.
— Я побежал. Просто развернулся и побежал. Ноги сами понесли. От грохота, от крови, от смерти. Офицер кричал вернуться. Я слышал. Но страх... страх был сильнее чести.
— Многие бегут в первом бою... — начал Лазарь.
— Многие. Но не с Бородинского поля. Не в тот день. Не когда решалась судьба Российской империи.
Тишина. Даже ветер затих.
— Французы поймали в лесу. Без формы — решили, шпион. Пытали. Я всё рассказал. Где наши, сколько, как вооружены. Всё. Потом расстреляли. Как собаку. Даже имени не спросили. Умер трусом и лжецом. И Навь это помнит.
— Но ты же...
— Что — я же? Герой? Вон их сколько было, героев. Легли под картечью. А я струсил. И Навь справедлива по-своему. Она не прощает, но она помнит. Иногда — лучше, чем ты сам.
Степаныч встал, прошелся туда-сюда.
— Тридцать лет искал выход. Нашел. Десять штук нашел! Но клеймо труса... оно не пускает. Как паспорт без печати. Тогда решил — буду других выводить. Может, так долг отработаю. За тех, кто в тот день не убежал.
— И сколько вывел?
— Не считал. Сотни. Тысячи, может. Каждый со своей историей, со своим грехом. Но вывел. Это... это единственное, чем горжусь за двести лет.
Степаныч задумался. Потом поднял флягу.
— За тех, кто не вернулся.
Они повернулись к костру. Молча сидели, глядя в угли.
***
— Знаешь, почему я вас повел на самом деле? — вдруг сказал Степаныч.
— За истории же. Обмен.
— Врал. Истории — это так, для виду.
Лазарь поднял голову, вопросительно глядя на проводника.
— Вы идете за дедом. Может, он уже мертв. Может, это ловушка. Может, вы там сдохнете. Но идете. Не за славой, не за силой. За стариком идете. Это... это то, чего я не смог. Остаться. Не бежать.
— Морозовы не бросают своих.
— Знаю. Потому и говорю. Лазарь, послушай труса. Иногда бежать — это правильно. Иногда единственное правильное. Чернобог... он не просто древний. Он усталый. А усталые боги самые опасные. Им уже всё равно. Миру конец? Ну и пусть. Всё лучше, чем вечность одного и того же.
— Мы всё равно пойдем.
— Знаю. Но предупредить должен был.
Степаныч поднялся, отряхнул снег с ватника.
— Спи давай. Завтра дойдем до Полей Забвения. А потом — ваша усыпальница... — он запнулся на слове. — ...предков.
— Что нас там ждет?
— Правда. Вся правда о вашем роде. Они... — Степаныч отвернулся. — Они не любят, когда живые приходят без приглашения.
Степаныч глянул в темноту, словно что-то вспомнил.
— Знаешь, почему мертвые иногда отворачиваются? Не от злости. От стыда. За то, что не успели. Не сказали. Не сделали.
— Степаныч, ты что-то недоговариваешь.
— Я много чего недоговариваю. Но вот что скажу — предки смотрят не только на то, кто ты. Но и на то, кем ты станешь. А это... — он покосился на ледяные ногти Лазаря. — ...это им может не понравиться.
С этими словами старый дух ушел к своему камню. Через минуту уже храпел — или делал вид.
Лазарь лег обратно. Сон не шел, но притворяться было приятно. Где-то далеко выл ветер Нави, но у костра было почти тепло. Почти уютно. Почти как дома.
— Все твои мертвецы чего-то ждали, — вдруг подал голос Гордей.
Лазарь дернулся.
— Ты не спишь?!
— Сплю. Это во сне говорю.
— Гор...
— Блогерша ждала вечной славы. Художник — идеального момента. Михалыч — «потом». Все ждали. И прождали всю жизнь.
Пауза. Угли прогорели до белого пепла.
— А мы не ждем. Мы идем. Может, поэтому ещё живые.
Помолчал, потом добавил.
— И да, в следующий раз истории потише рассказывайте. Некоторые тут спать пытаются.
Степаныч хмыкнул. Лазарь улыбнулся. Гордей захрапел — на этот раз по-настоящему.
***
ᛖᚲᛋᚲᚢᚱᛋᛁᛃᚨ ᛈᛟ ᚨᛞᚢ
