В центре круга зияла дыра. Нет, не дыра — провал. Лестница из черного льда уходила вниз, терялась в темноте.
— Усыпальница Морозовых, — Степаныч попятился. — Мать моя партийная. Не думал, что найдем так быстро.
— Ты знал про нее? — Лазарь подошел к краю.
— Слухи ходили. Но я думал — байки. Мол, где-то под землей спят все мертвые Морозовы. Ждут... чего-то.
— Чего ждут?
— Не знаю. И знать не хочу.
Гордей опустился на колено у края. Провел рукой над первой ступенью — воздух над ней подрагивал, как над горячим асфальтом. Только наоборот. Холодом тянуло.
— Древние ступени. Старше Нави.
— Как что-то может быть старше мира мертвых? — спросил Лазарь.
— А кто сказал, что Навь — первый мир мертвых? — Степаныч нервно теребил флягу. — Может, до нее было что-то. Куда мертвые боги уходят? Куда деваются забытые миры?
Лазарь стянул перчатку, коснулся края провала. И дернулся — камень был теплым. Нет, не теплым. Он излучал странное тепло, которое ощущалось только Морозовыми.
— Гор, потрогай.
Старший брат повторил жест. Нахмурился.
— Оно... приветствует нас?
— Или заманивает, — буркнул Степаныч. — В Нави добрых сюрпризов не бывает.
На стенах провала проступили символы. Снежинки, но не обычные — каждая уникальная, со своим узором. Они светились бледно-голубым, пульсировали в такт чему-то глубоко внизу.
— Это родовые знаки, — прошептал Гордей. — Смотри — вот эта похожа на ту, что у деда на посохе. А эта — с отцовского перстня.
— Семейный альбом на стенах, — хмыкнул Лазарь. — Оригинально.
Он встал, отряхнул колени.
— Ну что, спускаемся? Дед там, внизу. Или хотя бы ответы.
— Я пас, — Степаныч сел на ближайший камень. — Мертвые не ходят к мертвым предкам. Это... неправильно. Против природы.
— Ты же нас вел к нашим предкам, — напомнил Лазарь.
— То другое. А свои... Короче, идите. Я покараулю. Мало ли кто припрется.
— Боишься? — Гордей внимательно посмотрел на проводника.
— А то! Двести лет мертвый, а Морозовых боюсь. Они... другие. Даже мертвые — другие.
Братья переглянулись. Лазарь сунул руку во внутренний карман и вытащил флягу — простую, маленькую, потёртую.
— Держи. За моральный ущерб.
Степаныч взял флягу с благоговением пещерного человека, получившего огонь.
— Она... целая?
— И полная.
— Чем полная?
— Понятия не имею. Рарог наливал.
Степаныч открутил крышку, понюхал. Лицо расплылось в блаженной улыбке.
— Самогон. Настоящий. Не придуманный!
Он сделал глоток, зажмурился от удовольствия.
— Идите. Я тут посижу, порадуюсь жизни. То есть смерти. То есть... а, не важно!
***
Спуск оказался долгим. Ступени из черного льда не таяли под ногами, не скользили. Идеальная лестница для тех, кто не боится холода.
Стены сужались, потом расширялись. Символы-снежинки давали достаточно света, чтобы не споткнуться. С каждым шагом их становилось больше — целые созвездия родовых знаков.
— Смотри, — Гордей указал на особенно большую снежинку. — Тут дата. 1812 год.
Лазарь хмыкнул, но промолчал.
Запах менялся. Наверху пахло Навью — гнилью, тленом, безнадежностью. Здесь пахло... старым домом. Пылью, воском свечей, полированным деревом. Как у деда в кабинете.
— Чуешь? — Лазарь принюхался.
— Ага. Домом пахнет.
— Каким еще домом? Мы же под землей. В мире мертвых.
— Все равно. Домом.
Лестница кончилась внезапно. Последняя ступень — и огромный зал. Круглый, с высоким куполом. Но главное — стены.
Портреты. Сотни портретов в тяжелых рамах. Мужчины, женщины, дети. Все со светлыми глазами, все с той особой печатью в лице — Морозовы. Безошибочно узнаваемые.
В центре зала — саркофаг. Черный, массивный, без украшений. Только одна снежинка на крышке. Первая. Идеальная.
— Ни фига себе семейный альбом, — присвистнул Лазарь.
Он подошел к ближайшему портрету. Мужчина в военном мундире времен Александра I. Усы закручены, взгляд строгий.
— «Федор Кузьмич Морозов, 1778-1815», — прочитал Лазарь табличку. — Умер под Ватерлоо? Но это же...
Портрет моргнул.
Лазарь отскочил, вскидывая Глоки.
— О! — портрет улыбнулся. Усы дернулись вверх. — Живые! Наконец-то!
— Э...
— Отлично! — Фёдор в портрете заёрзал, поправляя мундир. — Мы за вами с рождения следим! Я — дядя Фёдор, между прочим!
— Из Простоквашино? — Гордей опустил двустволку. — Или...
— Который с Наполеоном договаривался! — дядя Федор гордо выпятил грудь. — Хорошая была идея! Почти получилось!
Другие портреты начали оживать. Шевелились, поворачивали головы, перешептывались.
— Это они?
— Точно они!
— Какие выросли!
— А младшенький весь в пра-пра-прадеда!
— Неправда, он в меня! — возмутился женский голос.
Братья стояли в центре зала, окруженные говорящими портретами предков. Ситуация была настолько абсурдной, что даже не страшной.
— Тишина! — гаркнул дядя Федор. — Дайте пацанам освоиться! Вы тут первые живые за... сколько там? Двести лет?
— Триста! — крикнул кто-то сверху.
— Пятьсот! — возразили снизу.
— Да какая разница! — дядя Федор повернулся к братьям. — Главное — вы здесь. Живые. С кровью в жилах и воздухом в легких!
— Пока что, — пробормотал Лазарь, разглядывая свои синеющие ногти.
— Что? — переспросила пожилая женщина в кокошнике. — Что значит «пока»?
