— Думайте о нужном оружии. Мешок помнит всё, что в него клали Морозовы за тысячу лет. Попробуйте.
Гордей закрыл глаза. В голове возник образ — тяжелая секира с рунами, виденная на портрете прапрадеда. Рука нырнула в мешок и вытащила... именно её. Лезвие отсвечивало синим, рукоять идеально легла в ладонь.
— Секира Первого Морозова, — прошептала Снегурочка. — Он ей первых упырей рубил. До крещения Руси.
— Круто! — Лазарь тоже полез в мешок. — А гранатомёт там есть?
— Только то, что клали предки. Современного оружия нет.
— Ну вот... А я так хотел шандарахнуть...
Он вытащил руку. В ней — серебряный кинжал с чернёной рукоятью. На лезвии — вязь: «Режь правду».
— Кинжал Правды, — Снегурочка отступила на шаг. — Это... интересный выбор. Оружие вашей прапрабабки Веры. Она им зарезала своего мужа-оборотня. В первую брачную ночь. Когда поняла, кто он.
— Оморозеть, смотри, Гор, — Лазарь покрутил кинжал. Лезвие пело на ветру. — Да... семейка у нас была та ещё.
— Есть, — поправил Гордей. — Семейка у нас есть. Мы еще живы.
— Пока, — тихо добавила Снегурочка.
***
Она повела их к плоскому камню — природному столу посреди круга. Взмахнула рукой — в воздухе соткался кусок льда. Идеально прозрачный кристалл размером с баскетбольный мяч.
Внутри мелькали лица. Десятки лиц. Мужчины, женщины, дети — все со светлыми глазами, все с печатью рода на челе.
— Это...
— Все Морозовы. Вернее, их отпечатки. — Снегурочка коснулась кристалла. Лица зашевелились, потянулись к её пальцам. — Когда Морозов умирает, частичка души остается в роду. Накапливается. Передается.
— И дед...
— Ваш дед — живой сосуд. В нем буквально частицы душ всех Морозовых за тысячу лет. Поэтому он Дед Мороз. Не ряженый, не символ. Настоящий дух зимы в человеческом теле.
Лазарь коснулся кристалла. Холодный, но не обжигающий. Под пальцами — едва уловимая вибрация. Как биение тысячи сердец.
Мир взорвался видением.
Гордей тряс его за плечи.
— Док! Очнись! Лазарь!
— Я... я видел. — Голос сел. — Первого Морозова. И её. Маленькую. Она пошла добровольно в печать.
Снегурочка вздрогнула всем телом.
— Не помню. Не хочу помнить.
— Маша, — прошептал Лазарь. — Тебя звали Маша.
— Нет! — Крик сорвался на визг. Снег вокруг взметнулся вихрем. — Нет больше Маши! Есть Снежина! Снегурочка! Дух зимы! Но не... не та девочка. Не та, которую...
Она осеклась. Древнее лицо на миг стало детским — растерянным, испуганным.
— Которую Первый отдал печати, — закончил Гордей тихо. — Чтобы спасти других.
Снегурочка отвернулась. Плечи мелко дрожали.
— Тысяча лет. Я сторожу границу тысячу лет. И каждый день... каждый день вспоминаю. Как звали. Как пахло в деревне хлебом. Как мама... нет. Нельзя. Если вспомню всё — сломаюсь. А я не могу сломаться. Долг.
— К черту долг, — рыкнул Лазарь.
Она обернулась. В глазах — удивление.
— Что?
— К черту долг, если он требует забыть, кто ты. Мы вот помним. И мама была пьяницей, и отец умер из-за проклятия, и дед сейчас в лапах психа. Больно? Да. Но это наша боль. Наша память. Наша, мать её, жизнь!
— У меня нет жизни. Есть только существование.
— Бред. Ты сейчас тут, говоришь с нами, помогаешь. Это не жизнь?
Снегурочка смотрела на него долго. Потом — почти неслышно.
— Не знаю. Я так давно не... чувствую. Только холод. И долг. И иногда — тень чего-то. Может, это и есть жизнь?
***
— Есть способ обмануть Чернобога, — сказала она после долгого молчания. — Но вам не понравится.
Кристалл в её руках запульсировал ярче. Лица внутри зашевелились активнее.
— Говори, — Гордей сжал рукоять секиры.
— Чернобогу нужен Дед Мороз — сосуд с душами рода. Что если дать ему... пустой сосуд? А души перелить в другого?
— В кого? — Но Гордей уже знал ответ.
— В тебя. Ты старший. Ты сильнее. Может, удержишь.
— А может, станет как Первый. Ходячая ледышка без эмоций.
— Пятьдесят на пятьдесят.
— Херовые шансы, — буркнул Лазарь. — Гор, даже не думай.
Но Гордей уже смотрел на кристалл. В глубине мелькнуло знакомое лицо — отец. Потом дядя Федор. Прабабка Аксинья. Все ждали. Все были готовы.
