— А печати? А долг рода?
— Разберемся по ходу.
— «Разберемся по ходу», — повторил Первый. — Боги, какие же вы молодые. Глупые. Наивные.
— И живые, — добавил Гордей.
— Да. И живые. Пока.
Он прошел к портрету монаха. Тот по-прежнему не двигался.
— Знаете, кто это?
— Молчальник, — сказал Лазарь. — Предки упоминали.
— Мой внук. Федор. Нет, не тот Федор. Другой. Он отказался.
— От чего?
— От всего. От силы, от долга, от судьбы стража. Ушел в монастырь. Молчал сорок лет.
— И?
— Умер. В пятьдесят. Обычным человеком. — Первый коснулся портрета. Тот вдруг открыл глаза. — Но знаете что? Он единственный из нас, кто улыбается.
Действительно. Монах улыбался. Тихо, спокойно, но искренне.
— Я выбрал молчание, — вдруг заговорил портрет. Голос был как шелест страниц. — Отказался от слов, чтобы не произнести клятву. Отказался от силы, чтобы остаться слабым. Отказался от вечности, чтобы умереть человеком.
— И не жалеешь? — спросил Лазарь.
— О чем жалеть? Я прожил свою жизнь. Короткую, тихую, но свою. А вы все... вы проживаете чужую. Жизнь долга, жизнь клятвы, жизнь рода. Но не свою.
— Федор был слаб, — отрезал Первый.
— Или силен. Достаточно силен, чтобы выбрать слабость.
Монах снова закрыл глаза. Улыбка осталась.
— Неважно, — Первый повернулся к братьям. — Вы пришли за ответами. Я дам их. Но сначала...
Он подошел к Лазарю.
— Покажи ногу.
— Что?
— Левую ногу. Покажи.
Лазарь переглянулся с Гордеем, пожал плечами. Сел на край саркофага, стянул носок — ботинок он давно потерял.
Ступня была прозрачной. Не просто бледной — прозрачной. Видны были кости. Но не человеческие кости. Ледяные. Идеальные. Красивые.
— Мать моя партийная, — выдохнул дядя Федор с портрета.
— Это... это нормально? — спросил Лазарь. Странно, но страха не было. Только любопытство.
— Для Морозова на последней стадии — да. — Первый присел на корточки, изучая ногу. — Даже не больно?
— Неа. Вообще ничего не чувствую.
— Самое страшное редко болит. Оно просто... есть.
Лазарь натянул носок.
— Сколько у меня времени?
— Меньше, чем думаешь. Больше, чем боишься. Ускоренная трансформация... это либо дар, либо проклятие.
— В чем разница?
— Дар можно контролировать. Проклятие контролирует тебя.
Гордей молча достал термос, протянул брату. Лазарь отхлебнул — и выплюнул.
— Вкуса нет. Совсем.
— Это плохо, — констатировал Первый. — Очень плохо. Когда чувства начинают уходить, остается только разум. А разум без чувств...
— Это ты, — закончил Гордей.
— Да. Это я.
В кармане у Лазаря что-то нагрелось. Он полез, достал осколок Мары. Стекло пульсировало, показывая картинки.
Видение. Но не прошлое. Будущее. Два варианта.
Девочка лет семи играет у фонтана. Смеется. Из тени тянется костлявая рука — упырь. Голодный, древний.
Лазарь-человек замечает, бросается, спасает. Девочка убегает, плача, но живая.
Лазарь-страж идет мимо. Нет эмоций — нет причин вмешиваться. Детский крик. Тишина.
Видение погасло.
— Понял? — спросил Первый. — Ты можешь защищать, только пока чувствуешь. Страж без эмоций — просто механизм. Красивый, эффективный, но бесполезный.
— Я понял, — Лазарь спрятал осколок. — Но что если...
В другом кармане обожгло. Черное перо Гамаюн вылетело само, повисло в воздухе.
— Что... — Первый отшатнулся. Настоящий страх на прозрачном лице. — Вестница богов? Здесь?
Перо пульсировало темным светом. Кружилось между Лазарем и Первым. Словно спорило. Отрицало. Предлагало альтернативу.
— Почему? — прошептал Лазарь.
Перо упало. На полу инеем проступила надпись.
«Седьмое делает выбор»
— Седьмое? — Гордей наклонился. — Седьмое что?
— Перо? Печать? Поколение? — Первый покачал головой. — Гамаюн любит загадки. Но она никогда не лжет. Если написала — значит, так будет.
С потолка упала снежинка. Белая, чистая. Потом еще одна. И еще.
Снег в подземелье. Невозможно, но факт.
— Она идет, — Первый поднял голову. — Та, что внутри печати.
— Снегурочка? — спросил Лазарь.
— Я же просил не называть ее так. Она... изменилась. Тысяча лет внутри печати меняют любого.
— Что она хочет?
— Не знаю. Никто не знает. Она приходит только к живым Морозовым. И всегда предлагает... выбор.
— Какой выбор?
— Разный. Иногда смерть. Иногда силу. Иногда... — Первый замялся.
— Что?
— Иногда свободу. Но цена всегда непомерна.
Снег усилился. Теперь это была настоящая метель в закрытом помещении. Портреты на стенах закрывались руками, хотя снег не мог повредить краске.
— Уходите, — сказал Первый. — Она близко. А мне... мне нужно подумать.
— О чем?
— О том, что вы сказали. Тысячу лет я не думал. Только исполнял. Может, пора начать.
Он вернулся к саркофагу, но не лег. Сел на край, подперев прозрачный подбородок рукой. Поза мыслителя. Странная для мертвеца.
— Эй, — окликнула Аксинья с портрета. — Мальчики!
Братья подошли.
— Что бы ни предложила белая девочка — помните. Она часть печати. Не может лгать, но правда ее... особенная. Искаженная. Как все в Нави.
— Спасибо бабуль.
— И еще... — Аксинья улыбнулась грустно. — Сломайте круг. Станьте первыми Морозовыми, которые выберут сами. Не долг, не род, не традицию. Себя.
— Или сдохните, — добавил дядя Федор. — Но это лучше, чем вечность во льду.
