В голове всплыло воспоминание. Лазарю восемь, температура под сорок. Бредит, мечется. Мама ушла в запой после очередной ссоры с отцом. Отец уехал.
И Гордей сидит рядом. Три дня и три ночи. Читает вслух сказки, меняет компрессы, держит за руку.
«Гор, не уходи. Мне страшно одному.»
«Никуда не уйду, Док. Обещаю.»
И не ушел. Даже когда самому стало плохо — подхватил грипп. Сидел, кашлял, но не уходил.
А теперь ему предлагают стать тем, кто больше не сможет держать за руку. Потому что не будет чувствовать тепла чужой ладони.
— Нет, — твердо сказал Лазарь. — Должен быть другой способ.
— Всегда есть, — неожиданно согласилась Снегурочка. — Но обычно он хуже первого.
— Мы рискнем.
Она чуть улыбнулась. Впервые за встречу — настоящая, теплая улыбка.
— Вы странные, братья Морозовы. Все выбирают силу. А вы...
— Мы выбираем друг друга, — закончил Лазарь. — Всегда.
***
Степаныч, наконец-то отлипший от своего укрытия, притащил какую-то провизию. Хлеб черствый, как камень. И — о чудо — плитка шоколада.
— Жрите, пока можем, — буркнул он. — В Нави еда — роскошь.
Лазарь взял кусок хлеба. Машинально откусил, начал жевать. Остановился. Лицо вытянулось.
— Что? — Гордей насторожился.
Лазарь выплюнул.
— Как картон. Нет, хуже. Картон хоть на что-то похож. Это... ничто.
Попробовал шоколад. Медленно, осторожно. Выражение лица не изменилось.
— Тоже?
— Хуже. Я знаю, что это шоколад. Помню, какой он должен быть на вкус. Но чувствую... пустоту. Как будто жую воздух.
Всё — ничто. Пустота на языке.
Лазарь сел на камень, уставившись на прозрачные пальцы. Теперь ногти не просто синие — черные, с трещинами, как разбитый лед.
— Сначала горечь исчезла. — Голос глухой, механический. — Мама так говорила. Когда начала пить. Потом сладкое перестала различать. Потом всё стало как вода.
— Док...
— Я иду по её следам, Гор. Шаг в шаг. И знаю, чем это кончилось.
— Не смей.
— Что — не смей? Не смей говорить правду? Она выбрала бутылку, а потом окно. Я выбираю лёд. Семейная традиция — сбегать от боли. Только у каждого свой способ.
Снегурочка подошла, села рядом. Близко. Холод от неё был почти осязаемым, но... другим. Чистым.
— Холод начался не с проклятия. — Голос тихий, понимающий. — А когда твоя мать ушла. Эмоциональный холод открыл дорогу физическому.
— Откуда ты...
— Я чувствую. Всех, кто выбрал холод вместо боли. Мы... родственные души. Ты, я, твоя мать. Все, кто решил — лучше ничего не чувствовать, чем чувствовать слишком много.
Лазарь уткнулся лицом в ладони.
— Но она хотя бы умерла человеком. А я... я уже наполовину труп...
Он поднял голову. В глазах — лед и что-то еще. Страшнее льда.
— Я не уверен, что хочу остановиться. Когда не чувствуешь боли — это почти как счастье. Извращенное, но счастье.
— Я тысячу лет не чувствую, — сказала Снегурочка. — И знаешь что? Это не счастье. Это пустота. Бесконечная, как космос. И в ней можно только падать. Вечно.
Они сидели молча. Три существа на границе жизни и смерти. И Проводник — уже двести лет мёртвый, бережно попивавший водку из заклеенной фляги.
Где-то вдалеке прогремел гром. Но не обычный — словно кто-то бил молотом по наковальне размером с гору.
— Они идут, — Снегурочка встала. — Стражи. Вы готовы?
Братья переглянулись. Гордей молча протянул Лазарю термос. Тот сделал глоток безвкусной жидкости. Но само действие — брат протягивает, он принимает — было важнее вкуса.
— Готовы, — сказали они хором.
***
Воздух загустел, стал вязким, как кисель. Снег под ногами задымился — не от тепла, от присутствия чего-то древнего. Степаныч забился за самый дальний камень, что-то бормоча про героев и дураков.
— Четыре стража, — Снегурочка отступила к краю круга. — Они... были лучшими. А теперь просто стражи. Вечные. Уставшие. Опасные.
— Всего четверо? — Лазарь крутанул Глоки. — Да мы их порвём!
— Это герои, идиот. И у них была вечность на тренировки.
Первым материализовался великан. Три метра роста, плечи — дверные косяки. Кольчуга проржавела местами, но под ней просвечивала вторая броня — ледяная, природная, как вторая кожа. Палица размером с молодую березу, обмотана цепями с рунами.
— Святогор Богатырь. — Голос как обвал в горах. — Страж границы двести лет. Сегодня хороший день для битвы.
— Битвы? — Гордей шагнул вперед. — А поговорить?
— Вы пройдете или через мой труп, или назад. Третьего не дано. Таков долг.
Вторым появился солдат. Ушанка со звездой, ватник прожжённый, ППШ примерз к рукам намертво. На груди — ордена под слоем инея. Лицо молодое, глаза — тысячу смертей видели.
— Сержант Павлов. — Отрывисто, по-военному. — Приказ — не пропустить.
Третьей — девочка. Тринадцать лет, красный галстук, который стал частью тела. За спиной — крылья из инея, тонкие, как стрекозиные. В руках горн, но не медный — ледяной, светится изнутри холодным огнем.
— Валя Котик, — прошептала она, и в голосе сквозила бесконечная усталость. — Не хочу драться. Но должна. Всегда должна быть храброй. Пятьдесят лет храбрая. Устала.
