— Можно больше не быть храброй? Пожалуйста? Я так устала притворяться, что не боюсь. Я всегда боялась. Каждый день. Но делала что должна. А теперь... можно просто быть девочкой?
Тишина. Даже ветер Нави затих.
Лазарь обнял её. Осторожно, как обнимают детей.
— Можно. Ты была самой храброй. Теперь отдыхай.
Она улыбнулась. И растаяла. Снежинки были теплыми.
Алексей кивнул.
— Огонь погашен. Все спасены. Теперь и я... наконец-то.
Но перед тем как рассыпаться, добавил.
— Парень. Ты горишь холодом. Я горел жаром. Но гореть — это не всегда плохо. Иногда это единственный способ осветить путь другим. Помни.
И его не стало. Только снежинки. И в том месте, где он стоял — черное перо, вмороженное в лед.
Лазарь наклонился, аккуратно извлек перо.
— Пятое, — констатировал Гордей.
— Интересно, сколько их нужно собрать, чтобы эта птичка снизошла до разговора?
— Узнаем, когда соберем.
***
Гордей рухнул на колени. Ледяная броня, которую он даже не заметил на себе, осыпалась хлопьями.
— Я... так устал...
Лазарь сел рядом. Поднес руки к глазам. Прозрачные до локтей. Видно было, как внутри циркулирует что-то голубоватое. Не кровь. Что-то другое.
— Красиво дрались. Как в кино! Я был как Джон Уик!
— Балбес, в кино герои не превращаются в ледышки.
— Зануда. Вечно ты портишь момент.
Они замолчали. Усталость навалилась разом — тяжелая, как могильная плита. Где-то за кругом камней Степаныч вылез из укрытия, что-то бормоча про молодых идиотов и старых дураков.
Снегурочка стояла рядом. В глазах — что-то новое. Не холод. Не долг. Что-то почти... человеческое.
— Вы их освободили. Не убили — освободили. Никто раньше... никто не думал, что они тоже пленники.
— Все пленники чего-то, — Лазарь пытался встать. Не вышло. — Долга, клятв, собственных страхов. Вопрос — можем ли мы освободить себя.
Снегурочка протянула ему руку. Помогла подняться. Её ладонь была холодной, но это был чистый холод. Как первый снег.
— Седьмое делает выбор, — сказала она вдруг. Глаза расфокусировались, голос стал механическим. — Когда придет время — помни о цене. И о том, что некоторые цены слишком высоки. Даже для спасения мира.
Она моргнула. Снова стала собой.
— Что это было?
— Не знаю. Иногда... иногда печать говорит через меня. Особенно когда дело касается Морозовых. Вы же часть договора. Часть меня. Часть...
Она начала таять. Буквально — контуры расплывались, как снеговик весной.
— Постой! — Лазарь шагнул к ней. — Твое имя! Может, Машенька? Маша?
Снегурочка замерла. В древних глазах мелькнул испуг. Детский, настоящий.
— Откуда... Нет. Нельзя. Если вспомню имя, вспомню всё. Как бабушка пекла пироги. Как мама пела колыбельные. Как дядя Ваня плакал, отдавая меня печати. Не могу. Если вспомню — сломаюсь. А если сломаюсь — печать...
— К черту печать.
— Ты не понимаешь! Если печать падёт, в мир хлынет то, что старше богов! То, что было до разделения! Чистый хаос!
Она таяла быстрее. Уже по пояс превратилась в туман.
— Найдите деда. Спасите. И... — последние слова еле слышно. — Я спрятала. На всякий случай.
Последняя снежинка растаяла в воздухе. На земле осталась лужица. И в ней — маленькая красная варежка. Детская, с вышитыми снегирями.
Лазарь поднял варежку. Ткань была теплой. Вторая теплая вещь во всей Нави.
— Машенька, — прошептал он.
И спрятал варежку в карман — рядом с чёрными перьями.
***
Братья лежали на черном снегу Нави. Раскинули руки и ноги — снежные ангелы наоборот. Черные ангелы на черном снегу под серым небом без звезд.
— Помнишь, как лепили ангелов? — Лазарь смотрел в пустоту вверху. — У дома?
— Ты вечно старался сделать крылья больше моих.
— И вечно проигрывал. У тебя руки длиннее.
— Зато у тебя ангелы были красивее. Я так и не научился ровно лежать.
— Мама выглядывала из окна. Ругалась — мокрые придем, заболеем.
— Но всегда улыбалась. Я видел. Думала, мы не замечаем, но я видел.
Тишина. Только ветер Нави свистел где-то высоко.
— Мама бы не одобрила, — сказал Гордей. — Что мы лепим ангелов на земле, где трупы не гниют.
— Черные ангелы. Как наши души.
— Нет. У тебя душа не черная.
— А какая?
— Голубая. С серебристыми прожилками. Как лед на реке.
— Поэтично. А у тебя?
— Обычная. Красная. Теплая.
— Надежная. Как печка зимой.
— Иди ты.
— Сам иди.
Встали. Отряхнули черный снег. Степаныч дремал, привалившись к камню. Новая фляга обнималась, как возлюбленная. Старая, заклеенная, торчала из кармана.
Гордей потянулся. Хрустнули суставы. Посмотрел вдаль.
А потом заметил, что Лазарь замер. Стоит прямо, с поднятыми руками, не шевелится. Лицо — серьёзное, как на похоронах.
— Док? Ты чего?
Лазарь резко повернулся. И запел. Громко, с чувством, на весь мертвый мир.
— Отпусти и забудь, полярной сияй звездой!
— Лазарь, какого хрена?!
Гордей бросился к брату, но тот отскочил, продолжая орать.
— Встречу я! Первый свой рассвет!
— Ты совсем крышей поехал?!
— Пусть бушует шторм!
Лазарь подскочил к ошарашенному Гордею, наклонился к уху и прошептал.
— Холод всегда мне был по душе.
Секунда тишины. Гордей смотрел на брата вытаращенными глазами. Тот стоял с самым серьезным лицом.
А потом старший не выдержал. Фыркнул. Прыснул. И заржал.
