Лазарь подхватил. Хохотали оба — громко, до слез, до икоты. Посреди мира мертвых, на черном снегу, после битвы с вечными стражами — два идиота смеялись над песней из детского мультика.
— Вы там... это... — Степаныч проснулся. — Мозгами не двинулись? Белая горячка?
— Мы... — Лазарь пытался отдышаться. — Мы в Нави... поем Холодное сердце!
— В мире мёртвых! — подхватил Гордей.
И снова взрыв хохота. Степаныч покрутил пальцем у виска, но улыбнулся. Даже мертвые любят, когда живые смеются. Это напоминает о том, что когда-то они тоже умели.
— Знаешь что? — Лазарь вытер слезы. Обычные, соленые. Не все еще превратилось в лед. — Пока мы можем смеяться — мы живые.
— Даже если ты светишься, как новогодняя гирлянда?
— Особенно если. Мертвые не смеются над собой. Смерть — это вообще-то серьезно.
— Только над живыми смеются?
— Вот именно. А мы смеемся надо всеми. Значит, мы... особенные.
— Особенные идиоты.
— Лучшие идиоты.
Пошли дальше. Степаныч плелся сзади, бормоча про молодежь и её странные способы справляться со стрессом.
Где-то там, глубоко под черной землей, ждал дворец Чернобога. Где-то там томился дед. Времени оставалось всё меньше.
Но сейчас, в эту минуту, два брата шли вперед, всё еще посмеиваясь. В кармане у Лазаря лежала теплая варежка — последняя память о девочке, ставшей духом. В мешке у Гордея что-то тихо позвякивало.
Они были готовы к новым испытаниям. К новым потерям. К новым выборам.
Потому что иногда смех — единственное оружие против отчаяния.
И пока они могли смеяться — они оставались людьми.
Морозовыми. Братьями. Людьми.
Даже в аду.
Особенно в аду.
***
ᚺᛟᛚᛟᛞᚾᛟᛖ ᛋᛖᚱᛞᚲᛖ
«Огонь не исчезает. Он просто находит нового носителя.»
ᛟᚷᛟᚾᛁ ᚾᛖ ᚢᛗᛁᚱᚨᛖᛏ
***
Алексей Воронов, сорок пять лет, пожарный. Двадцать лет в профессии, из них десять — в самом пекле. Видел всякое: горящие дома, взрывы газа, людей прыгающих из окон. Думал, ничто уже не удивит.
Ночная смена, 3:47. Старое здание в центре Москвы — бывший особняк купца, теперь коммуналка. Проводка времён царя Гороха, как всегда. Третий этаж полыхает, дым валит из всех щелей.
— Третий этаж чист! — кричит напарник. — Всех вывели! Сваливаем!
Алексей кивает, уже разворачивается к лестнице. И слышит.
Крик. Не человеческий — птичий. Отчаянный, полный боли. С четвёртого этажа, куда огонь ещё не добрался.
— Лёха, не тупи! — напарник тянет за рукав. — Это просто попугай какой-то!
— Иди. Я проверю.
— Да ты охренел?! Перекрытия вот-вот рухнут!
Но Алексей уже лезет по лестнице. Ступени трещат, дым ест глаза. Кислород в баллоне на исходе — индикатор мигает красным.
Четвёртый этаж. Дверь в квартиру выбита — кто-то уже эвакуировался. Внутри темно, только отблески огня снизу.
Крик повторяется. Из дальней комнаты.
Алексей пробирается через завалы мебели. В углу — клетка. Большая, дорогая, с золочёными прутьями. А внутри...
— Твою ж мать.
Птица размером с орла. Перья красные с золотом, переливаются даже в дыму. Глаза — умные, почти человеческие. Смотрят прямо в душу.
Не попугай. Не канарейка. Что-то... другое.
Клетку придавило рухнувшей балкой. Птица бьётся, но прутья держат. На полу вокруг — кровь. Её кровь. Крылья изодраны о решётку.
— Тихо, тихо, — Алексей подбирается ближе. — Сейчас вытащу.
Пытается поднять балку. Тяжёлая, зараза. Руки скользят — перчатки мокрые от пота.
Снизу грохот. Перекрытия начинают проседать.
— Давай же!
Балка поддаётся. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы выдернуть клетку.
Птица затихла. Смотрит на него. И Алексею кажется — она улыбается. Как может улыбаться птица? Но улыбается.
Потолок трещит. Штукатурка сыплется как снег.
Алексей хватает клетку, прижимает к груди. Бежит к выходу. Под ногами всё ходит ходуном.
Не успевает.
Потолок обрушивается. Тонны горящего дерева и кирпича.
В последнюю секунду Алексей накрывает клетку собой. Чувствует, как что-то тяжёлое бьёт по спине. Хруст. Боль. Темнота.
Но клетка цела. Птица жива.
«Ну хоть кто-то выживет», — последняя мысль.
Утром пожарные разбирали завалы. Нашли тело Алексея Воронова. Обугленное, сломанное. Но руки до сих пор обнимали клетку.
Клетка была пуста. Только на дне — одно перо. Красное с золотом. Тёплое на ощупь, несмотря на мороз.
Начальник части хотел выбросить — какая-то ерунда. Но жена Алексея попросила оставить. Единственное, что осталось. Кроме медали посмертно.
Через неделю она проснулась от тепла. Перо на тумбочке светилось мягким светом. А в углу комнаты стоял Алексей. Полупрозрачный, улыбающийся.
— Не плачь, Маш. Я теперь огонь храню. Настоящий огонь. Тот, что души греет.
И исчез. А перо погасло. Превратилось в обычное птичье перо.
Но иногда, когда совсем холодно и одиноко, оно теплеет. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы вспомнить — некоторые жертвы не напрасны.
Некоторые огни горят вечно.
Даже после смерти.
***
Путь от усыпальницы предков вёл через Мёртвое ущелье. Степаныч шёл впереди, периодически прикладываясь к новой фляге — подарку за моральный ущерб. Братья молчали, каждый переваривал встречу с Первым и Снегурочкой.
