Секира Гордея прочертила дугу, сметая передний ряд. Лазарь выпустил ледяное дыхание — новая способность, которую он только учился контролировать. Воздух заморозился, создавая барьер.
Молот Рарога — без огня, но с тройной яростью — пробил коридор.
— Бежим!
Рванули вперёд. Мертвецы пытались схватить, но братья неслись как тараны. Степаныч что-то вопил про всех идиотов всех времён.
До конца моста оставалось метров двадцать. Пятнадцать. Десять.
И тут мост дрогнул. Треснул. Начал рушиться.
— Прыгаем! — заорал Гордей.
Прыгнули. Лазарь, Гордей, Степаныч — долетели. Рарог...
Рарог был слишком слаб. Слишком избит. Слишком медлителен.
Он не допрыгнул.
— Рар!
Гордей бросился к краю, протянул руку. Поздно. Рарог падал.
Нет. Не падал. Висел.
Старый дух вцепился в обломок моста. Висел над чёрной рекой, где тянулись руки мертвецов.
— Держись! Сейчас вытащим!
— Нет... времени...
Действительно. Мост рушился дальше. Армия мертвецов напирала.
И тогда Рарог улыбнулся. Впервые за весь путь — искренне, тепло.
— Пора... платить... по счетам...
Он полез в карман. Достал что-то маленькое, сверкающее.
Перо жар-птицы. Последнее.
— Нет! — братья поняли одновременно. — Рар, не смей!
— Триста лет... я боялся... этого момента... — голос стал спокойнее. Сильнее. — А оказалось... это свобода. Настоящая. Первая за три века.
Перо вспыхнуло. На миг Лазарю показалось — не перо, а птица. Огненная, живая, кричащая.
— Рар, не...
— Всё правильно, Док. Моя очередь гореть.
Рарог загорелся. Не метафорически — буквально. Перо жар-птицы превращало его в живой факел.
Но он улыбался.
— Всегда хотел узнать... каково это... сгореть по-настоящему...
Пламя усилилось. Мост под мертвецами плавился. Армия остановилась, ослеплённая светом.
В огне что-то рвалось. Невидимые цепи, которые держали Рарога триста лет.
— Пусть горит всё. Даже страхи. Особенно страхи.
Рарог посмотрел на братьев. В глазах — покой. Принятие. Любовь.
— Ребрышки... в морозилке... не забудьте...
— Рар, не надо...
— Заткнись... и слушай... Берегите... друг друга...
Пауза. Рарог посмотрел на братьев. В глазах, несмотря на боль, мелькнул знакомый огонёк озорства.
— Аста ла виста, балбесы...
И поднял большой палец вверх, улыбаясь сквозь пламя.
Лазарь ответил тем же жестом. Улыбка дрожала, но держалась. Они оба помнили тот вечер — Рарог принёс диск и сказал «посмотрите, пацаны, это классика». Смотрели втроём, ели попкорн, спорили, может ли робот по-настоящему полюбить.
Теперь они знали ответ.
Взрыв. Не звука — чистого света. Мост рухнул окончательно, унося армию мертвецов в чёрную воду. Обломки горели, падая. Река закипела, принимая в себя огонь духа.
На берегу остались трое. И горстка пепла, медленно оседающая на камни.
Гордей молча собирал пепел в новую флягу Степаныча. Руки не дрожали. Лицо — маска.
Лазарь стоял рядом. В горле комок, но слёзы не шли. Замёрзли где-то внутри.
— Думаешь... — голос сорвался. Прокашлялся. — Думаешь, он бы одобрил? Во фляге?
— Он бы напился с нами. Из принципа.
— Ага...
Что-то звякнуло в пепле. Гордей осторожно извлёк — маленький молоточек на цепочке. Детский, из первого набора, который Рарог когда-то подарил им.
На ручке царапины: «Г и Л. Первый урок. Не бейте по пальцам».
Гордей держал молоточек в ладонях. Детская игрушка, ставшая реликвией.
— Я забыл, что он у нас был.
— А он помнил.
— Всё помнил. Каждую мелочь. Каждый... — голос сел.
— Поэтому и был Раром.
В пепле что-то чернело. Перо. Но не как остальные — обугленное по краям, словно и оно прошло через огонь.
— Шестое перо, — констатировал Степаныч, отхлебнув из старой фляги. — Скоро полный комплект будет.
Братья не ответили. Собрали пепел, спрятали артефакты. Встали.
— Пошли, — сказал Гордей.
— Куда теперь?
— Вперёд. К Чернобогу. Закончить то, что начали.
Шли молча. Флягу с пеплом Гордей нёс бережно, как младенца.
— Ты думаешь, он простил? — Лазарь смотрел вперёд.
— Он нас любил. Даже когда ругался.
— Особенно тогда.
Больше не говорили. Не нужно было.
Гордей шёл, глядя на спину брата. Прозрачную даже через одежду. Светящуюся изнутри холодным светом.
«Сколько ещё? День? Неделя? Я обещал маме присмотреть за ним. Но как удержать того, кто сам становится зимой? Как спасти того, кто не хочет спасения?»
Но вслух только.
— Не отставай, Док.
— Не отстану. Пока могу идти — не отстану.
Остановились на привал через час. Нашли укрытие — неглубокую пещеру с видом на серую равнину Нави.
Гордей поставил флягу на камень. Тень упала на снег — тёмная, чёткая.
Ветер поднял одну пылинку из горлышка. Она закружилась, вспыхнула на миг огоньком...
И погасла.
Братья смотрели, пока искра не исчезла в серой мгле.
Потом встали и пошли дальше.
Не оглядываясь.
Впереди ждал дворец Чернобога. Там был дед. Там были ответы.
И, возможно, конец всему.
Потому что Морозовы не бросают своих.
Прежде всего в аду.
***
ᛈᛟᛋᛚᛖᛞᚾᛁᛃ ᛟᚷᛟᚾᛁ
«Иногда мы спасаем людей от единственного, что делает их людьми.»
ᛁᚾᛟᚷᛞᚨ ᛗᛃ ᛋᛈᚨᛋᚨᛖᛗ ᛚᛃᚢᛞᛖᛃ
***
