— Дед? — Михаил наклонился ближе. — Ты меня слышишь?
Пальцы сжались. Сначала слабо, потом сильнее. Радость ударила в голову — жив! Откликается!
Но хватка становилась железной. Кости захрустели.
— Дед, больно!
Глаза открылись. Но в них плескалась чужая тьма. Не дедовы глаза — провалы в никуда.
— Внучек... — прохрипело не-дедовым голосом. — Я так по тебе скучал... Иди ко мне...
Михаил закричал. Попытался вырваться, но рука держала намертво. Из горла деда полился черный дым, тянулся к лицу внука.
Темнота.
Михаил лежал на койке. Пытался встать — ничего. Тело чужое. Мертвое. Только глаза живые.
Рядом кто-то сидел. Молодой мужчина. Знакомое лицо. Его лицо. Его свитер. Его руки.
Открыл томик Есенина. Тот самый.
— «Ты жива еще, моя старушка?» — начал своим голосом.
Михаил хотел кричать. Рот не открывался. Только слеза скатилась по морщинистой щеке.
Его щеке. Теперь его.
— Буду приходить каждый день. Как ты приходил. Только я не устану. Никогда.
Захлопнул книгу.
— До завтра, внучек.
Шаги. Дверь. Тишина.
***
Братья приземлились на что-то мягкое. Слишком мягкое для Нави.
— Это было... легко, — Лазарь поднялся, отряхиваясь. Снег осыпался с куртки, но не таял. Странный снег — теплый на ощупь.
— Слишком легко. — Гордей огляделся, рука привычно легла на рукоять секиры.
— Может, нам просто повезло?
— В Нави не везет. В Нави либо больно, либо ловушка.
Вокруг простиралась заснеженная равнина. Идеальная, как на рождественской открытке. Снег искрился в свете... откуда здесь свет? Солнца в Нави не было.
Лазарь присел, зачерпнул горсть снега. Тот рассыпался между пальцев как сахарная пудра.
— Гор, снег не скрипит.
— И что?
— Снег всегда скрипит. А этот... — он принюхался. — И не пахнет. Вообще ничем.
Гордей тоже вдохнул. Действительно — никакого запаха. А Навь всегда пахла. Смертью, тленом, древней пылью. Здесь — стерильная пустота.
— И еще, — Лазарь посмотрел на свои руки. — Я не чувствую холода. Внутреннего холода. Впервые за... не помню сколько.
— Определенно ловушка.
— Согласен.
Они двинулись вперед. Снег под ногами не проминался, словно шли по твердой поверхности, присыпанной белой пылью. Вдали показался дворец.
Не черная громада Чернобога. Серебристое здание, все грани которого отражали несуществующий свет. Идеально симметричное, как компьютерная модель.
— Красиво. Прямо как в сказке.
— Вот именно. Как в сказке. А мы не в сказке, Док.
— Может, Чернобог решил сделать ремонт?
— Ага, хремонт. — Гордей не сводил глаз с дворца. — Смотри — ни единой тени. Как такое возможно?
Лазарь прищурился. Точно — дворец отбрасывал отражения во все стороны, но теней не было. Физически невозможно, даже по меркам Нави.
— Пошли. Все равно выбора нет.
Подошли к воротам — массивные створки из полированного металла. В отражении братья выглядели... странно. Здоровыми. Отдохнувшими. У Лазаря не было прозрачной кожи и ледяных вен. У Гордея — усталых морщин вокруг глаз.
— Не нравится мне это, — пробормотал Гордей.
— А что тебе вообще нравится? — Лазарь толкнул створку.
Та открылась без звука. За ней — зал, весь из зеркал. Пол, стены, потолок — бесконечные отражения, создающие иллюзию бесконечного пространства.
И в центре, на серебряном троне — дед.
Живой. Здоровый. Румяный. В красном тулупе, с искрящейся бородой. Увидел их — и лицо озарила широченная улыбка.
— Мальчики мои! — вскочил, раскинул руки. — Наконец-то! Я так ждал!
Братья замерли. Что-то было не так. Что-то кричало внутри — опасность, ложь, бежать. Но ноги не слушались.
Дед подбежал, обнял обоих. Объятия теплые, пахнущие хвоей и мандаринами. Как в детстве. Как должно быть.
— Садитесь, садитесь! Я приготовил какао! С зефирками! Как вы любите!
— Какао? — Лазарь моргнул. — Дед, ты терпеть не можешь какао.
— Что? Конечно люблю! Всегда любил!
Братья переглянулись. В глазах Гордея плескалась тревога.
— Дед, — медленно сказал он. — Ты говорил, что какао — это сладкая бурда для баб. И что настоящие мужики пьют чай. Или водку. Но не какао.
Дед рассмеялся. Слишком громко. Слишком долго.
— Ах вы, шутники! Всегда меня подкалываете! Идемте, идемте, стынет же!
Повел их к столу — тоже зеркальному. На нем три чашки, от которых поднимался пар. Пахло шоколадом и ванилью. Аппетитно. Слишком аппетитно.
— Дед, — Лазарь сел, но к чашке не притронулся. — Где мы?
— Дома, конечно! Разве не узнаете? Это же наша столовая!
— У нас никогда не было зеркальной столовой.
— Всегда была! Вы просто забыли. Дети часто забывают. Ничего, я напомню. Пейте какао!
Отражения в зеркалах начали двигаться. Сначала едва заметно — моргнули не в такт, повернули голову иначе. Потом активнее. Отражение Лазаря потянулось к чашке, хотя сам он не двигался.
— Неплохо сыграно, правда? — голос донесся из всех зеркал сразу. Женский, с металлическими нотками. — Почти поверили?
— Мара. — Гордей медленно встал, доставая секиру.
— Я предпочитаю «Бывший хранитель границ». — Из зеркала напротив вышла фигура.
Не страшная. Не уродливая. Просто... усталая. Женщина средних лет в потертой серой мантии. Лицо изрезано морщинами, в глазах — бесконечная пустота.
— Да, как твой дед. Только неудачный.
