— Но сначала... — Судья-Свидетель поднял руки к маске.
Они сняли их одновременно.
Под масками — их лица. Искаженные, старые, усталые, но узнаваемые. Гордей. Лазарь. И... Рарог.
Судья-Рарог смотрел на них, и в глазах плескалась странная смесь узнавания и пустоты.
— Рар? — Лазарь сделал шаг вперед. — Но ты же...
— Сгорел. Да. — Голос звучал механически, словно воспроизводил записанную фразу. — Но Суд помнит всех, кто прошел через него. Я прошел триста лет назад. Оставил... слепок.
— Ты — не ты?
— Я — то, что Рарог думал о себе в момент самого строгого суда. Его сомнения. Его вина. Его... усталость от вечной лжи.
Судья-Рарог улыбнулся. Криво, больно, но в этой улыбке мелькнуло что-то настоящее.
— Но память о ребрышках — это точно я. Настоящий я.
— Мы судили сами себя, — сказал Судья-Гордей. — Всегда судили.
— Каждый Морозов проходит через это, — кивнул Судья-Лазарь. — Через суд собственной совести.
— Некоторые застревают навечно, — Судья-Рарог покачал головой. — Становятся новыми судьями. Будут судить следующих. Вечно. Весело, правда?
Он говорил о себе. Только братья еще не понимали этого.
— То есть если мы проиграем... — начал Лазарь.
— Займете наши места. Точно.
В воздухе материализовались маски. Сотни масок. На каждой — лицо кого-то из Морозовых. Все застрявшие в вечном самосуде.
Но одна маска упала, не разбившись. Просто звякнула о пол.
Лазарь поднял её. Лицо молодой женщины. Красивое, но совершенно незнакомое.
— Никогда её не видел, — пробормотал Гордей. — Но почему кажется...
— ...что знал, — закончил Лазарь.
— Как будто она была в каждой снежинке, которую мы видели.
— Некоторые связи старше крови, — прошептал Судья-Рарог. — Старше родов. Они просто... есть.
Маска едва заметно пульсировала. Не как сердце. Как дыхание спящего. И она была теплой. Не просто физически — от неё исходило что-то, похожее на воспоминание о летнем дне. О траве под босыми ногами. О смехе, который ты слышал, но не помнишь чей.
— Это она судила первого из нас. До того, как мы начали судить себя сами.
— Кто она?
— Та, кого Первый Морозов любил. И предал ради долга.
— Она ждёт, — прошептал Судья-Рарог. — Тысячу лет ждёт, чтобы кто-то из Морозовых выбрал любовь, а не долг.
Маска в руках Лазаря дрогнула. На секунду — не больше. Но в этот миг он увидел не лицо, а снег. Первый снег, падающий на землю, которая ещё помнит лето.
Остальные маски начали падать. Трескаться. Из трещин лился золотой свет — души Морозовых, застрявшие в самоосуждении, наконец освобождались.
А в воздухе между братьями материализовалось перо. Черное, с золотыми прожилками. Восьмое.
— Оно ищет носителя, — сказал Судья-Лазарь. — Того, кто примет бремя.
— Старший брат имеет право первого выбора, — добавил Судья-Гордей. — Древний закон.
Перо дрейфовало к Гордею, пульсируя приглашающе.
— Скажи «Я — хранитель», и сила будет твоей, — Судья-Рарог наклонился вперед. — Ты сможешь защитить его. Навсегда.
— Если я приму — что с Лазарем?
— Его трансформация остановится. Он останется на грани, но не перейдет её.
— Он умрет?
— Он... исчезнет как Лазарь. Останется только тело.
Гордей смотрел на перо. Потом на брата. Долго.
— Гор, если это спасет... — начал Лазарь.
— Заткнись. — Гордей повернулся к перу. — Я не хранитель. Я просто брат. Выбирай его. Он всегда был сильнее.
Перо дрогнуло. Словно удивилось. Потом устремилось к Лазарю.
— Ты отказался от силы ради... — Судья-Гордей не закончил.
— Ради него. Всегда ради него.
Перо коснулось предплечья Лазаря. И начало врастать.
Время сломалось.
Лазарь видел: тысячи Морозовых, каждый со своим холодом. Кто-то замораживал сердца врагов. Кто-то — собственные слёзы. Кто-то превращал дыхание в снег, чтобы не выдать себя криком.
И все они смотрели на него. Ждали.
— Выбери, — шептали они. — Стань холодом или его границей.
Чёрные линии с золотыми прожилками врастали под кожу, пульсировали в ритме сердца. С каждым ударом узор становился сложнее, как морозный рисунок на стекле, но вывернутый наизнанку. Под кожей что-то шевелилось — не больно, но чуждо, как будто кто-то переписывал его изнутри.
— Оно... учится быть мной, — прошептал Лазарь.
Лазарь открыл глаза, поднял руку. Сквозь прозрачную кожу были видны ледяные вены, теперь переплетенные с узором пера.
— Я не источник холода, — сказал он, глядя на трансформированную руку. — Я его берег. Место, где он останавливается. Кажется, теперь я не просто Морозов... Я Мороз.
— Главное, что ты всё ещё Лазарь.
— Пока что.
Судьи начали исчезать. Растворяться, как и все иллюзии до них.
Судья-Рарог начал исчезать последним.
— Эй, Рар... то есть, кто бы ты ни был...
— Да?
— Спасибо.
Тень улыбнулась. По-настоящему. Как живой.
— Пепел храните бережно. Может... пригодится. Огонь не умирает. Он просто... ждет новых дров, — сказал он, поднимая упавшую маску.
— Рар, ты же говорил, что сбежал...
— Сбежал. На время. Но долги... долги всегда возвращают должников. — Он надел маску, и лицо начало растворяться. — Ребрышки в морозилке, пацаны. Не забудьте.
И растворился. Но в воздухе остался запах — гари, металла и жареного мяса. Запах дома.
