Последнее, что они увидели — силуэт в дверном проёме. Не уходящий, не остающийся. Просто... существующий. Как сама граница между мирами.
Потом их не стало. Только братья в пустоте. И дверь.
На двери было нацарапано. Детским почерком, неровными буквами.
«Мы все возвращаемся, но не все — собой»
— Готов? — Гордей положил руку на ручку.
— К чему?
— Не знаю. К деду. К ловушке. К чему-то, притворяющемуся дедом.
— Готов ко всему, кроме скуки.
— Вот это точно.
Они открыли дверь.
***
Зал Суда рушился за их спинами, но они не спешили идти дальше. Просто стояли в темноте между мирами, глядя друг на друга в тишине.
Первый раз за всё время в Нави — без криков. Без погонь. Без монстров. Просто два брата в пустоте.
— Дышать разучился, — выдохнул Лазарь.
— Дышать — это как на велике. Не забывается.
— Ты когда последний раз на велике ездил?
— ...заткнись и дыши.
Они стояли, просто стояли. Гордей смотрел на брата — прозрачного, светящегося изнутри холодным светом, с черным пером, вросшим в руку. Лазарь смотрел в ответ — усталый, но живой. Всё ещё живой.
— Восемь перьев, — сказал Гордей. — Почти полный комплект.
— И что потом? Когда соберём все?
— Точно что-то обморозительное.
Лазарь усмехнулся. Потом посмотрел на руку с вросшим пером.
— Холод больше не приходит, Гор. Он просто... есть. Всегда. Как дыхание.
— Это плохо?
— Это... Я не знаю.
Где-то за спиной, в тенях рушащегося зала, прозвучал знакомый голос.
— Суд окончен. Но стражи остаются. Всегда остаются.
Они не обернулись. Знали — увидят только тень в маске.
— Пошли, — сказал Гордей. — Дед ждёт.
— Или то, что от него осталось.
— Или то, что притворяется им.
— В любом случае — пошли.
Они шагнули вперед. В новую темноту. В продолжение кошмара.
***
За дверью — лес. Заснеженный, тихий. И следы.
Следы были странными. На первый взгляд — человеческие. Но что-то в них было неправильно.
— Смотри на ритм шагов, — Лазарь присел на корточки.
— Что с ним?
— Слишком... механический. Как будто кто-то вспоминал, как ходят люди. Левая-правая, левая-правая. Но люди так не ходят. Мы спотыкаемся, меняем ритм, оглядываемся.
— А это существо...
— Просто шло. Как машина, притворяющаяся человеком.
Между следами — капли. В лунном свете они блестели. Лазарь коснулся одной.
— Вода. Талая вода посреди зимы.
— И эти капли... — Гордей присмотрелся. — Они образуют узор. Почти как буквы. Почти как послание.
— Дед бы оставил знак. Что-то, что только мы поймем.
— Если это дед.
— А если нет?
— Тогда мы идем в ловушку.
— Когда это нас останавливало?
Лес молчал — даже ветер затих. Только снег поскрипывал под ногами.
Следы вели все глубже в лес. Деревья становились старше, выше. На стволах проступали странные узоры — не то иней, не то древние письмена.
— Док...
— Вижу.
Впереди, между деревьями, мелькнул силуэт. Высокий, в красном. На миг. И исчез.
— Это был...
— Не знаю. Может, дед. Может, Корочун опять. Может, твоя любимая Эльза.
— Она не моя! Просто хорошо поет.
— Ага, конечно.
Они ускорили шаг. Следы становились глубже, расстояние между ними — больше. Кто-то — или что-то — начало бежать.
А потом лес кончился.
Резко, словно отрезали. Последний ряд деревьев — и обрыв. Внизу, далеко внизу — серая пустота Нави.
Следы вели прямо к краю. И обрывались.
— Спрыгнул? — Лазарь заглянул вниз.
— Или полетел. Или это вообще была приманка.
— И что теперь?
Гордей не успел ответить.
Снег под ногами дрогнул. Треснул. И они поняли — стоят не на земле.
На льду. Тонком льду над бездной.
Гордей присел, коснулся «земли». Палец прошёл сквозь снег, сквозь тонкую корку... и дальше была пустота.
— Док... мы стоим на льду.
— Толстом?
— Прозрачном.
Они посмотрели вниз. Сквозь лёд, далеко внизу, в серой пустоте Нави плавали тени. Огромные, медленные. И одна из теней подняла голову, словно почувствовав их взгляды.
Лёд треснул. Тонкая паутинка побежала от ног Лазаря.
— Не двигайся.
— А у меня есть выбор?
— Док, это не обрыв. Это продолжение суда.
— Что?
Лёд под Лазарем треснул громче. Паутина трещин расползалась быстрее.
Братья посмотрели друг на друга. В глазах — понимание.
— На три?
— На три.
— Один...
— Два...
Лёд начал проваливаться. Но они не побежали к безопасному краю.
— Морозовы не бросают своих, — сказал Гордей, протягивая руку брату.
— Даже в аду, — ответил Лазарь, принимая её несмотря на боль.
— Особенно в аду, — закончили они вместе.
— Три!
И прыгнули вниз. Вместе. Держась за руки, несмотря на боль от ледяного прикосновения.
Потому что Морозовы не бросают своих.
Даже когда падают в бездну.
Особенно тогда.
***
ᛋᚢᛞ ᛋᛟᛚᛟᛗᛟᚾᚨ
«В холодном сердце спит огонь живой,
Не для себя — а ради тех, кто рядом.
И жертва не исчезнет под золой —
Любовь хранится в сердце ледяном.»
ᛞᛖᛞ ᚹᛃᛒᛁᚱᚨᛖᛏ ᛋᛗᛖᚱᛏᛁ
***
Михаил Степанович, тридцать семь лет, сидел у больничной койки третий месяц подряд. Каждый день — одно и то же. Приходил к десяти, уходил к восьми. Читал Есенина вслух. «Письмо матери» дед любил особенно.
Медсестры качали головами — мол, бесполезно, не слышит он вас. Михаил упрямо продолжал. Сегодня дочитывал последние строки, когда почувствовал — дедова рука дрогнула в его ладони.
