Ложный дед начал расплываться. Красный тулуп стек как краска, борода осыпалась хлопьями. Остался манекен из зеркального стекла.
— Пятьсот лет назад я была как он, — продолжила Мара, обходя стол. — Хранила границу между мирами. Морозова звали. Вера Морозова. Не припоминаете такую в семейных легендах?
— Не было такой, — отрезал Гордей.
— Конечно не было. Неудачников вычеркивают из истории. — Она провела рукой по зеркальной стене. — Я выбрала власть над долгом. Решила сама определять, кто достоин жить, а кто — вечно отражаться.
— И?
— И границы не простили. Превратили в то, что видите — вирус отражений. Теперь я везде и нигде. В каждом зеркале, в каждой луже, в каждом осколке.
Лазарь встал, отодвигая стул. Тот упал — но в отражениях остался стоять.
— Чего ты хочешь?
— Показать правду. — Мара улыбнулась. У нее было слишком много зубов. — Смотрите — вот вы какие сейчас.
В зеркалах — настоящие братья. Усталые, раненые. У Лазаря половина тела прозрачная, вены светятся холодным светом. У Гордея лицо в шрамах, глаза красные от недосыпа.
— А вот какими могли бы быть.
Другие зеркала — идеальные версии. Лазарь в белом халате, с нобелевской медалью. Гордей в деловом костюме, успешный, уверенный.
— Ни болезни. Ни проклятия. Ни вечной охоты на тварей. Обычная, счастливая жизнь.
— Скучная жизнь, — поправил Лазарь.
— Безопасная жизнь! — Мара ударила по столу. Зеркало треснуло. — Вы не понимаете? Ваш дед сделает тот же выбор, что и я! Власть всегда побеждает любовь!
— Нет.
— Да! Я видела тысячи хранителей. Все ломаются. Все предают. Я просто сломалась первой.
Из треснувшего стола полезли руки. Зеркальные, искаженные копии братьев. Хватали за ноги, тянули вниз.
— Станьте отражениями. Это не больно. Это даже приятно. Вечность без боли, без страха, без...
Грохот!
Гордей рубанул секирой по столу. Тот взорвался тысячей осколков. Руки втянулись обратно, истекая серебристой жижей.
— Без любви, — закончил он. — Ты забыла добавить — без любви.
— Любовь — это боль! Посмотрите на себя! Вы умираете друг за друга каждый день! Это глупо!
— Это семья, — Лазарь выхватил кинжал правды. На лезвии проступили морозные узоры.
Мара зашипела. Пространство вокруг начало меняться. Стены двигались, пол становился потолком, отражения лезли из всех поверхностей.
— Я покажу вам будущее! — кричала она из всех зеркал. — Покажу, как Лазарь убьет тебя, Гордей! Случайно! Во сне! Просто обнимет покрепче!
В зеркалах — сцена. Спальня. Лазарь-ледяной обнимает брата. Тот синеет, хрипит, затихает. А Лазарь спит, улыбаясь.
— Видели? Это ждет вас через месяц! Через неделю! Через день!
Гордей остановился. Секира дрогнула в руках.
— Гор? — Лазарь обернулся к брату. — Гор, это ложь. Ты же знаешь.
— А если нет? — шепот едва слышный.
— Тогда разберемся. Как всегда.
— Док...
— Заткнись. Ты мой брат. Мы справимся.
И тут маска на поясе Лазаря нагрелась. Женская маска из Суда, которую они подобрали. Сначала тепло, потом жар. Потом — треск.
— Что за... — Лазарь схватился за маску.
Из трещин полился золотой свет. Не резкий — мягкий, как летнее солнце.
— Она не любит ложь, — прошептал чей-то голос. Женский, древний, но не старый. Скорее — вечный.
Маска взорвалась светом.
Зеркала закричали. Все отражения, все копии, сама Мара — завыли на тысячу голосов. Свет прожигал иллюзии как кислота.
— Нет! — Мара пыталась удержать форму. — Это невозможно! Она мертва! Снежина мертва тысячу лет!
Но иллюзия рассыпалась. Зеркальный дворец растаял как мираж. И братья полетели вниз.
Снова.
На этот раз — по-настоящему. Больно. Холодно. Страшно.
— Ненавижу Навь! — заорал Лазарь в падении.
— Я тоже! — откликнулся Гордей.
— Хотя какао было неплохое!
— Да пошло оно!
Удар.
***
Боль прошила от макушки до пяток. Настоящая, честная боль — лучшее доказательство реальности.
Лазарь открыл глаза. Каменный пол, покрытый инеем. Запах — затхлость, древность, немного серы. Тронный зал Чернобога.
— Живой? — Гордей уже поднимался, хватаясь за бок.
— Вроде. Ты?
— Тоже вроде.
Огляделись. Зал огромный, теряющийся в темноте. Колонны из черного льда уходили вверх, исчезая где-то в невидимом потолке. На стенах — фрески, изображающие историю смерти.
И там, в центре — трон из костей.
А перед троном — хрустальный пузырь.
— Дед! — братья бросились вперед.
В пузыре, застывший между мгновениями, висел дед. Но не просто завис — его рука тянулась то к одной руне на поверхности сферы, то к другой. Туда-сюда, туда-сюда. Как маятник, застрявший между тактами.
— Что с ним? — Лазарь коснулся пузыря. Холод обжег даже его ледяные пальцы.
— Временная петля. — Голос Чернобога раскатился по залу.
Братья обернулись. Он сидел на троне — огромный, древний, усталый. Подпирал голову рукой, как офисный клерк в конце бесконечной смены.
— Ваш дед застрял в моменте выбора. Между долгом перед миром и любовью к семье. Тысячную долю секунды, растянутую в вечность. Поэтично, не правда ли?
— Отпусти его!
— Не могу. — Чернобог пожал плечами. — Он сам себя запер. Не может выбрать. Открыть Печати и освободить мертвых — предать живых. Закрыть навсегда — предать память предков. Мило.
— Должен быть способ!
