У нас с парлом нашлось немало общих интересов: лошади и ястребы, верховая езда и охота. Кроме того, парл накрыл роскошный стол. В честь моего визита с нами ужинали всевозможные аристократы, мужчины и женщины, управлявшие лоскутным процветанием города, и мы пили добрые мерайские вина, хотя им было далеко до наволанских. На столе были сыры, ветчина и маринованные плоды размером с мой мизинец, одновременно острые и сладкие, красные, как помидоры.
– Черупины, – объяснила красивая молодая женщина, сидевшая рядом со мной.
В ее волосы были вплетены павлиньи перья, синее шелковое платье с зеленой вышивкой туго обтягивало талию и открывало грудь.
– Я с ними незнаком.
– Члены херувимов, – громко произнес парл.
Он взял красный плод и надкусил. Гости захихикали.
– Попробуйте с вином.
Я попробовал – и с удивлением обнаружил, что уксус и плод прекрасно сочетались со вкусом вина.
– Отличный сорт, – похвалил я, делая глоток.
Девица с павлиньими перьями кокетливо улыбнулась.
– Лучший, что есть в подвалах, – сказала она. – В вашу честь.
– А. Ну конечно. – Я сделал еще глоток. – Я польщен.
– Правда? – Парл следил за мной. – Вы находите его великолепным?
Я разрывался между честностью и дипломатией; возможно, это была очередная проверка, чтобы сбить меня с толку. Действительно ли это вино лучшее? Если так, оно не слишком впечатляет. Если нет, не выставлю ли я себя дураком, перехвалив его? Я опять глотнул, притворяясь, будто оцениваю вино, и горько жалея, что рядом со мной нет Мерио, который никогда не скупился на похвалу доброй пище. Или Агана Хана с его грубоватой прямотой.
В итоге я решил уклониться от прямого ответа.
– С черупином оно восхитительно, – сказал я. – Возможно, я мог бы прислать из Наволы несколько бутылок для ваших подвалов.
Собравшиеся за столом хором ахнули.
Один мужчина поднялся.
– Вы оскорбляете Мераи.
Я посмотрел на него. Он был привлекательным и сильным, с мощной челюстью и толстым носом, который когда-то был сломан. Похоже, я оскорбил мужчину не только словами о вине. Он напомнил мне юных наволанских аристократов, любивших расхаживать по Куадраццо-Амо. Им очень нравилось быть на виду – и очень не нравилось, когда их заставляли что-то делать. Однако больше всего меня удивил кинжал его в руке.
– Неужели подарки считаются оскорблением в Мераи? – с наигранным смятением спросил я и посмотрел на парла. – Если так, я не хотел вас обидеть, ваше величество. – Я повернулся обратно к сердитому мужчине. – Что до вас, если вы не желаете пробовать наволанское вино, подслащенное солнцем на плодородных холмах Валле-Ливии, выжатое ногами смеющихся девушек, выдержанное в древесине дубов дикой Ромильи… что ж, вы удачливы, поскольку я предлагал его не вам.
Кто-то фыркнул.
Человек стиснул кинжал и побагровел. Я положил ладонь на скрытый в рукаве клинок, гадая, что это – очередная проверка или настоящий вызов, – и почему мерайцы так любят кровопролития. Они хуже боррагезцев.
– Сино предан мне, – сказал парл с улыбкой, жестом велев мужчине сесть. – Мы гордые люди.
Я был рад, что моя рука не дрогнула, когда я поднимал бокал.
– Что ж, вам повезло обладать верностью и гордостью ваших людей. Хотя вина у нас великолепны, наши люди не столь откровенны.
– Умы наволанцев изворотливы, как косы в прическах их женщин, – произнес парл.
Я слышал эту поговорку, и она мне не нравилась.
– Так говорят многие.
– Золото наволанца яркое, а сердце – черное, – сказала девушка с павлиньими перьями.
– Это я тоже слышал. – Я старался отвечать ровным голосом.
– Наволанцы темны и кривы, как их переулки, – внес свою лепту Сино.
– И так же прижимисты, – с усмешкой добавил парл.
– Чужеземцы часто так утверждают, – признал я сквозь зубы. – Но все не настолько плохо.
– Сфай. Вас самого чуть не убили ваши собственные друзья, – сказал Руле. – Разве они не были коварны, изворотливы и темны?
Я вспомнил Пьеро, кидающегося на меня с кинжалом, и отогнал этот образ.
– В Мераи тоже бывают интриги и заговоры.
– Не как в Наволе, – с неприязнью сказал Руле. – Даже псы вроде моего дяди Чичека имеют порядочность откровенно заявить о своих намерениях. А не являться убийцей под покровом ночи.
– Неужели Навола – такое коварное место? – спросила девушка, кладя ладонь на мою руку.
– Не для нас, – ответил я, пытаясь скрыть раздражение.
– Но ходит столько историй о предательстве, – сказала она. – Думаю, я бы побоялась туда ехать.
Ее ладонь так и лежала на моей руке. Девушка была красивой, с высоко забранными темными волосами и зелеными глазами, широко распахнутыми, невинными и любопытными. Среди всех мерайцев она выделялась тем, что в ней не было злобы, лишь одно любопытство. Быть может, она и впрямь ничего не знала о Наволе.
К собственному изумлению, я понял, что повторяю услышанное от Агана Хана:
– Пусть наши переулки кривы, а волосы наших женщин извилисто уложены, но наши сердца вернее самых верных стрел, и мы всегда летим прямо к тому, что любим.
Я смело удерживал взгляд соседки, пока она не покраснела и не отвернулась.
