Меня шокировала собственная самонадеянность. Я уже хотел было извиниться, поскольку не следовало говорить столь откровенно и так посягать на честь дамы, но было видно, что мои слова попали в цель и я одержал победу. Потому что дама опустила взгляд и раскраснелась. Она явно была очарована мной. Каким-то образом, при помощи нескольких слов, я заставил ее поверить, будто я смелее, могущественнее и отважнее, чем на самом деле. Будто я разбираюсь в женщинах…
Парл со смехом хлопнул по столу, разбив мгновение. Другие гости одобрительно кивали, смеялись и повторяли мои слова, а девушка, которую звали Аллессана, смотрела на меня из-под ресниц отнюдь не оскорбленная, а румяная и довольная.
Слуги принесли новые блюда, и мне вдруг стало тепло и уютно.
Ужин и беседа текли гладко, парл рассказывал истории про охоту, и лишь тот мужчина с кинжалом бросал на меня мрачные взгляды. Но меня это не тревожило, потому что я заслужил внимание девушки с павлиньими перьями в волосах и мерайское вино грело меня изнутри.
Каззетта был рад моему возвращению, но перестал радоваться, когда я высказал свое мнение.
– Хотите отправить Челию в Мераи? – спросил я, скинув плащ и расстегнув петли на высоком воротнике. – К этим псам? Как вам могло прийти такое в голову?
Каззетта схватил меня за руку.
– Не здесь! – с яростью прошипел он.
Он выволок меня на улицу, на открытую куадраццо, где журчал маленький фонтан. Вокруг темнели покрывшие здания лианы. Вдалеке мерцали факелами стены дворца, мрачной громады в холоде весенней ночи. Я пожалел, что поторопился избавиться от плаща. В Мераи было тепло, однако ночи стояли прохладные.
– Вы хорошо справились, – сказал Каззетта, убедившись, что поблизости никого нет. – Но следите за тем, где и что говорите, мой господин.
– Откуда вам знать, как прошел мой вечер? – спросил я. – И что не так с нашим жильем? Там нет слуг, чтобы шпионить за нами.
– То, что мы никого не видим, не означает, что поблизости нет ничьих ушей, – ответил он. – Что до вашего вечера, я знаю, что вас не укусил конь и не заколол мужчина, что в вас влюбилась девица, а парл проникся уважением к вам.
– Очень сомневаюсь.
– Однако это правда.
– Парл сказал, что хочет завтра отправиться на охоту.
– Он возьмет с собой Сино? Человека, который хотел вашей крови?
Я постарался не выказать изумления от осведомленности Каззетты.
– Я не знаю. Но они близки. Парл не шелохнулся, когда он схватил кинжал.
Каззетта одобрительно вскинул бровь:
– Ай. Вы мудрее, чем считает Мерио.
– Спасибо, что сообщили.
– Не говорите о деле в присутствии Сино. Он желает парлу зла.
– Он ведет себя как лучший друг парла.
– Он и есть лучший друг парла.
Я перебрал в уме события вечера, пытаясь отыскать какое-либо основание для утверждения Каззетты.
– Он выглядел заносчивым. И демонстративно преданным. Но я решил, что он восхищается парлом.
– Он одной крови с Чичеком.
Я удивился.
– Парл не знает?
– Парл выглядел настороженным?
– Най. – Я покачал головой. – Видят фаты, он полностью доверяет этому человеку. Он глуп, – понял я.
– И это нам на руку. Парлу нужны настоящие друзья.
Я невольно снова вспомнил Пьеро, вспомнил боль от его предательства. Я почти жалел парла, и мне это не нравилось, потому что я вовсе не хотел тревожиться о нем. Но я подумал, что отчасти понимаю его желание бросать вызов и пугать. Он начеку, совсем как я. Мне было неприятно видеть в нем отражение самого себя.
Я сменил тему.
– Вы правда думаете, что стены в нашем жилище слушают нас?
Каззетта с укором посмотрел на меня:
– Жилище предоставили почти мгновенно. Как только наш капо ди банко попросил. Выселенный нами патро – иждивенец Делламона. Если в стенах нет пустот, значит Делламон не справляется со своей работой. Там есть и глаза, и уши, чтобы подглядывать и подслушивать.
Я мрачно покачал головой:
– Мне не нравится это место. Оно жестокое.
– Жестокость есть везде, – пожал плечами Каззетта.
– Най, – возразил я. – Тут все иначе. Как будто…
Что-то не так с нравами Мераи. Даже здесь, на куадраццо, воздух словно вибрирует от злобы. А как вели себя люди за столом парла? Как сам парл вел себя в конюшне? Им нравится запугивать. Нравится доминировать. Нравится рисоваться. Даже Пьеро не казался таким жестоким. Если и желал мне смерти, то лишь из-за своей глупой страстности и жажды славы. А не из любви к террору и насилию.
– Для мерайцев все сводится к надменности и вызову, – сказал я. – Они выставляют напоказ свое богатство. Контролируют свои улицы и куадраццо. И давят, и проверяют тебя. А потом снова давят. Им нравится смотреть, как люди склоняются перед ними. Если встанешь на колени, чтобы пометить щеку, они наступят тебе на шею и крепче прижмут к своему сапогу.
Это лучше всего описывало мои впечатления от прошедшего дня. Внезапно я поверил – всем сердцем поверил, – что в мире есть больные места. Торре-Амо называют вместилищем упадка и разврата, Джеваццоа – мести и кровопролития, Парди – тепла и гостеприимства, Наволу – интриг.
